Читаем Птица Карлсон полностью

Я вспомнил наше студенческое братство, но отец Януарий только погрозил мне пальцем:

― Это рай до грехопадения, первые общины апостольских времен и…

Тут он остановился, будто давая мне шанс показать всем известную образованность.

― Ноев ковчег? ― продолжил я, все же ироническим тоном, чтобы, если что, превратить ответ в шутку.

Отец Януарий скривился:

― Сто лет звал Ной людей, а пришли одни скоты. Нет, это наша Пустынь времен первых старцев.

Я восхитился его мудрости и решил записать эту фразу, чтобы потом выдать за свою.

3 сентября

Визит к дядюшке. Квартет, щипковые инструменты и писатель Фирсов.

Так же, глядя в окно на посеревшую ― да, посеревшую! ― природу, вспомнил, как в прошлом году мы поехали в гости к дядюшке графа. Он зазвал нас на концерт своего крепостного квартета.

Когда я вместе с прочими писателями подъехал, дворня уже помогала музыкантам тащить инструменты. Так на стульях перед барским домом появился баян и две обычные балалайки; рядом воткнули жалом в землю страшную облупленную контрабас-балалайку.

Когда первый мелодичный звук пронёсся над остывающей землей и растворился в кисельном тумане, мы побросали стаканы и вышли на веранду.

Только один писатель Фирсов, что вечно на всё и всех дулся, сказал, что ему милее унылый напев зурны, и ушёл в поля ловить пауков.

Музыканты были похожи на чертей. Особенно один горбоносый балалаечник, что со зверским лицом щипал свой инструмент.

Правда, один аристократический писатель долго кочевряжился, не желая признавать простонародную музыку. Он всё утверждал, что ему ближе «Венгерские танцы» Брамса. Но вскоре и он завёлся, и я заметил, как дрожит его нога в такт сладким звукам балалайки.

«Нога! ― подумал я. ― Ля вибрасьен са моле гош этюн гранд синь! Уи сан дот, человек, который не специалист, может быть, даже удивится, как я отношусь к этой ноге. Но ведь всё великое обнаруживается в малом, компрене ву?»

― Ай, наяривай! ― крикнул меж тем дядюшка, и все пустились в пляс.

Тут уж и мне было не устоять. Я сноровисто вынул из китайской вазы розу и, зажав её в зубах, повел в танце свояченицу графа.

Прелесть что это был за танец! Столько в нем было русской души… Право, почти столько же, сколько в расписной матрешке, мистическом прихвате русских колдунов и ворожей.

Чудо что это был за танец, прямо хоть святых выноси.

Нам уже переменили три розы, а я ещё был полон сил. Впрочем, к ночи все притомились и сели за вист.

Я очень помнил, что выиграл много, но руками не взял ничего и, вставши из-за стола, долго стоял в положении человека, у которого нет в кармане носового платка.

Наконец под утро граф велел закладывать.

Светало.

Аристократический писатель, несмотря на весь аристократизм свой, сидя в дрожках, так низко кланялся и с таким размахом головы, что, верно, приехавши домой, привёз в усах своих два репейника.

Я, однако, решил остаться у дядюшки ― с тем, чтобы на следующий день сходить на вальдшнепов.

К тому же свояченица делала мне пассы ― надо было разобраться, что сие означает.

И вот я помахал моим друзьям, и поклонился прямо в пыльное облако, и остался в имении дядюшки.

Впрочем, старого писателя Фирсова просто забыли.

4 сентября

Приключения на охоте. Беседы с русским народом, а также народные воззрения юношества на мироздание.

Чтобы развеяться, я отправился на охоту. Был прекрасный день из тех, что случаются только в начале осени, когда погода установилась ненадолго, и вот-вот ясное небо затянется тучами, робкий румянец зари сменится пожаром, раскалённое солнце исчезнет на неделю, а зарядившие дожди отравят эту неделю своей свинцовой мерзостью.

Сперва я охотился за тетеревами, затем за вальдшнепами, потом за куропатками, вслед за всем этим ― на гусей, ну а после ― на рябчиков. За это утро я набил довольно много дичи (не считая дроздов) и вот решил вернуться домой, в имение к молодому графу.

Но скоро, вместо ожиданной знакомой равнины с дубовым леском направо и ржавым колхозным трактором в отдалении, я увидал совершенно другие, мне не известные места. У ног моих тянулась узкая долина; прямо, напротив, крутой стеной возвышался частый осинник. Ночь приближалась, росла и наваливалась, будто хотела поглотить ненавидимый кем-то город. Скоро я стал различать свет в отдалении, а приблизившись, увидал костер, у которого сидело несколько хамоватых деревенских подростков.

По своему обыкновению они показали мне ножи, но я передернул затвор, и тогда они радостно уступили мне место у огня и пару печеных картофелин.

Я не стал признаваться пацанам, что заблудился, а как ни в чём не бывало вступил в разговор, чтобы быть ближе к своему народу. Народ внимал мне, да и сам делился печалями.

Всего подростков оказалось трое: Толян, Костян и Вован. Заговорили о работе (двое подростков работали на фабрике у чечена Мурада, Вован же промышлял по мелочи), затем разговор перешёл на вампиров, угнавших старый грузовик аварийной службы.