Читаем Птица феникс полностью

– От нечего делать прогулялся в оба джиэсэмовских офиса. В обоих случаях дали характернейшее описание. Он приходил с паспортом Нечаева и объяснял, что Нечаев, дескать, его директор и приказал срочно – кровь из носу! – зарегистрировать трубу.

– Спасибо, понял, – ответил Петрухин.

– На хрен мне твое спасибо? – нарочито грубо сказал Купцов. – Лучше поинтересуйся у Кости: не знает ли он этого кадра?

Петрухин быстро передал описание лысого Зеленцову. Не раздумывая, Костя сказал:

– Это Бодуля.

– Это Бодуля, – продублировал его ответ Петрухин.

– Я так и думал, – ответил Купцов, сделал паузу, потом добавил:

– И все-таки: на рожон-то не лезь. Всяко может обернуться.

– Постараюсь.

– Тогда… ни пуха ни пера.

– К черту! Иди к черту, Ленька.

Железнодорожная лежала на окраине, за переездом. Улица имела вид как бы деревенский, но на самом деле таковой уже не была. По утрам здесь кричали петухи, на лугах за домами паслись козы. Возле каждого дома был огород. Но деревне все это уже не принадлежало… Как не принадлежало и городу. Эта полугородская-полудеревенская жизнь с кроликами и козами в сараях, бочками квашеной капусты, самогоноварением, мотоциклами ИЖ в тесных гаражах, газовыми баллонами, сохнущим на веревках бельем, пьянством восьмидесяти процентов жителей, сериалами с утра до вечера, сплетнями, драками на дискотеке… Как все это было далеко от Казанской улицы в Санкт-Петербурге, золотой птицы в языках пламени и выстрела карабина «Вепрь».

От улицы с социалистически-дебильным названием Железнодорожная за версту тянуло тоской, желанием напиться с утра и набить кому-нибудь морду. Более тягостное ощущение производят только шеренги панельных пятиэтажек в ноябрьских сумерках, когда мокрый снег, ветер, нет троллейбуса и денег на, водку… и только вывеска над остановкой – скрип-скрип… скрип-скрип…

…Александр Павлович Крушинников колол дрова во дворе своего дома. Он был гол по пояс. По мускулистому телу тек пот, на левом плече синела стандартная вэдэвэшная наколка. Петрухин наблюдал за ним в шестикратный полевой бинокль сквозь тонированное стекло «фердинанда». Разумеется, Дмитрий не мог знать, что видит именно «Крушинникова Александра Павловича, 1973 г. р.». Но интуиция, соответствие по возрасту и наколка на плече подталкивали именно к такому выводу.

Крушинников колол дрова умело. Играли под потной кожей мышцы, метался на груди крест на серебряной цепочке, взлетал топор.

– Посмотрите, мужики, – протянул бинокль Петрухин спортсменам. «Фердинанд» находился примерно в полутораста метрах от дома № 9, возле уродливого строения без окон. – Посмотрите, мужики. Вот этого другана нам нужно «пригласить» в Питер. Хочу, чтобы все посмотрели и на него и на дом с прилегающими строениями, а потом высказали свои соображения.

Первым бинокль взял в руки Зеленцов.

К двум часам дня температура достигла тридцати градусов в тени, и Крушинников решил: шабаш… хватит. Потом доколю эту березу. Че надрываться-то?… Он вогнал топор в плаху, сел в тени сарая и закурил «Кэмел». Крушинников не знал, что этот «Кэмел» поддельный. Он ловил кайф оттого, что все в его жизни вдруг самым волшебным образом переменилось, и он стал богат. Он может курить не «Приму», а «Кэмел», он может купить себе наконец-то тачку, и это только начало…

Саша Крушинников закурил, откинулся назад и прислонился голой спиной к шершавой стенке сарая… По улице шли два нетрезвых мужика. Говорили громко, размахивали руками, плевались. Один, рыжеватый и усатый, похожий на голодного кота, который ищет, что бы такое украсть, увидел Крушинникова.

– Слышь, братан, – сказал он, останавливаясь у штакетника и обращаясь к Крушинникову. – Слышь, братан, дай прикурить…

Вставать, чтобы дать прикурить какому-то алкашу, не хотелось. Но Крушинников все же встал, подошел к заборчику, облокотясь на который стояли Зеленцов и боксер Саша. По знойной улице медленно ехал микроавтобус «фольксваген». Крушинников протянул руку, поднеся огонек розовой зажигалки «Крикет» к сигарете Зеленцова. Костя обхватил его запястье, и Александр Крушинников увидел вдруг его глаза… Он понял. Внезапно он все понял. И попытался рвануться назад, но сильные пальцы Зеленцова не отпускали запястье. А боксер Саша выбросил вперед кулак левой руки, обернутый в несколько слоев ткани. Александр Крушинников опустился на траву. Он был в глубоком нокауте. Зеленцов посмотрел на боксера с уважением – от не очень-то грозного на вид Саши он определенно не ожидал нокаутирующего удара. Да еще с левой, да еще из неудобного положения.

К дому номер девять подкатил «фердинанд». Спустя несколько секунд он отъехал. На траве осталась лежать зажигалка.

– Пей, – сказал Петрухин и протянул Крушинникову открытую бутылку водки.

– Зачем? – спросил тот, отстраняясь, закрываясь руками, скованными наручниками. В предложении Петрухина ему чудилась какая-то скрытая угроза… Возможно, месть за попытку бегства.

– Так надо, Саша, – сказал Петрухин, трогая языком разбитую внутреннюю сторону губы и морщась.