Читаем Птица полностью

Внезапно наступившая тишина застала его врасплох. Шум прекратился, боль в теле показалась тенью, невзначай легшей на него и тут же исчезнувшей. Он медленно поднял глаза на свое отражение – бледное, заплаканное, с торчащими мокрыми лохмами волос.

«Я ничего не понимаю».

Птица качал головой, все еще уставившись на своего зеркального двойника и вцепившись ладонями в края раковины. Все затихло. Чувствуя себя ужасно беспомощным, он судорожно выдохнул и прижал ладонь к горячему лбу. Он испытывал необъяснимый страх, который кошкой сворачивался прямо в его кишках и больно царапал внутренности, кусал легкие так, что было нечем дышать. «А вдруг у меня сотрясение? Да нет, не может быть, не так уж сильно механик меня ударил», – думал Птица. Снова покачав головой своему отражению в зеркале, он наспех вытерся полотенцем и побрел обратно в комнату – попробовать поспать хотя бы несколько часов перед парами.

До звонка будильника на телефоне Птица балансировал между сном и явью: никак не мог нормально уснуть, то и дело ворочался на голом матрасе – перестелить постель сил не было. Выключив трезвонивший будильник, он уставился в потолок, сложив руки на груди. Он не мог объяснить себе, что произошло ночью и было ли это исключительно из-за того, что ему неплохо вмазали предыдущим вечером, или у него начинаются самые настоящие беды с башкой.

Птица на пробу поморщился, попробовал улыбнуться, проверяя, как там его несчастная скула. Эта идея оказалась неудачной – при первом же движении он ойкнул и пожалел о своих непутевых проверках. Если синяк расцвел уже в четвертом часу утра, страшно представить, как он выглядит спустя еще несколько часов.

«Не выпендривайся, мы же все равно пойдем на пары, даже если синяк на пол-лица. Если пропустим Платона, потом опять будем страдать», – попытался втолковать он сам себе. Мы – это Птица и его раздвоение личности, как он любил говорить окружающим. В мы-обращении к себе было что-то успокаивающее, как будто он относился к себе бережно и уговаривал себя, как родители в детстве, когда он… Минуточку. Когда он что?

Птица с трудом выволок себя из кровати и, накинув на плечи одеяло без пододеяльника, поплелся на кухню в попытках продраться через эту мысль. Родители. Он как будто снова шарахался по библиотеке памяти, безуспешно пытаясь найти семейный фотоальбом. На автомате он поставил чайник на конфорку, та пискнула синим газовым огоньком, тут же облизывая дно чайника с остатками вчерашней воды в нем. В мысленной библиотеке Птица наконец-то дотянулся до слишком высоко стоящего родительского альбома и открыл его. Пустые страницы издевательски всколыхнули воздух, выдыхая Птице в лицо книжной пылью. Его сердце потяжелело. Он не помнил ничего о своих родителях.

Он отошел от плиты и бессильной, ничего не понимающей лужицей стек на табуретку. Одеяло спало с его плеч, он крепко прижал ладонь к бешено стучащему сердцу. Оно никак не замедлялось, не останавливалось, и ему стало казаться, что в легких резко закончился воздух. Кошка страха снова топталась по его внутренностям, на этот раз пытаясь поточить когти о его легкие, которые норовили лопнуть, как хлипкий воздушный шар. Птице вдруг стало тесно в собственной коже, а одеяло, болтающееся где-то на уровне его локтей, камнем потяжелело и придавило его к табуретке. Вынырнуть в материальную реальность, если он как без году дипломированный философ вообще мог ее так назвать, ему помог свисток бурлящего чайника.

«Это точно сотрясение, – отстраненно решил он, заваривая дешевый растворимый кофе в сколотой на ободке икеевской кружке. – Я просто узнаю у Ильи про родителей. И заодно попрошу сходить со мной в травмпункт, да. Лишним не будет».

Опомнившись, что заварил кофе раньше, чем умылся и почистил зубы, он выругался вполголоса и, оставив дымящуюся кружку, пошел восстанавливать свой утренний ритуал в правильном порядке, чтобы хоть как-то умерить тревожность.

Синее пятно на скуле было великолепно – чернильная лужица из кабинета психотерапевта, в которой он видел грозовое облако. Птица бессильно состроил клоунскую рожицу своему отражению в зеркале и потыкал синяк пальцем. Каждый тычок болью отдавался в его затылке, а по телу проносились мурашки. «Почему я просто не мог заткнуться, господи, – в очередной раз задавался он вопросом и тут же колко сам себе отвечал: – Потому что у тебя язык без костей. Вот и мучайся теперь».

Плебейский завтрак, как его называл Птица, состоящий из растворимого кофе и бутерброда с плавленым сыром, он прожевал на автопилоте. Вся дорога до универа прошла в таком же состоянии. Птица усиленно старался ни о чем не думать, чтобы не перенапрягать свою прилично стукнутую голову. Не хватало еще словить очередной непонятный припадок в заполненном утреннем автобусе или на пешеходном переходе напротив университетского кампуса в районе Старой Басманной.