Читаем Птица полностью

Птица сидел на самом краю облака, под ногами у него парили сладкой ватой облака поменьше и не такие плотные, как на их – ангельском – небе. Он докуривал последнюю сигарету из золотой пачки Ру и пристально всматривался вниз. Расстояние помехой не было, поэтому он с интересом наблюдал, как какие-то студенты в лесах под Торжком с трудом устанавливают походную палатку на заросших темно-зеленым мхом камнях около ручья. Такой простой быт он обожал больше всего, хотя что тут интересного? Ну молодые ребята, ну пошли в поход, дальше-то что?

«Да ничего, – рассерженно думал Птица. – Не во всем должен быть какой-то возвышенный смысл».

На этой неожиданно озлобленной мысли он наклонился вперед, вытягивая шею, чтобы получше рассмотреть, как вообще люди умудряются устанавливать такое сложное сооружение, как палатка, и почувствовал, как соскальзывает с края. Это было донельзя абсурдно, думал он. Нельзя упасть, если у тебя есть крылья. Но те его не слушались, казались чужими, а в следующую секунду он уже проваливался сквозь дождевое облако, окончательно намокая сам и будто в огромный таз окуная крылья.

Потяжелев, они стали совсем невозможной ношей, и Птица рухнул вниз, прямо в Торжокский лес, над которым еще секунду назад парил на облаке. Первое же, чему его учит человеческая жизнь: ты никогда не думаешь, что такое произойдет именно с тобой.

Он больно ударился, и все вокруг него вспыхнуло белым светом, вспороло сырую почву под ногами, та взлетела комьями вокруг него, а потом тяжело упала обратно. Повалилось несколько тонкоствольных деревьев рядом – четыре, насчитал Птица. Как конфетти осыпались зеленые листья. Он свернулся калачиком в яме, образовавшейся из-за его падения, и заплакал, ничего не понимая. Он чувствовал, как мир обхватил его крепко и засунул в себя, а он совершенно этого не хотел. Все звенело, трезвонило, шумело, кричало. Все было слишком. У него болели кости, почти вспарывали его неразумное мясцо, кровь бежала у него внутри так громко, что от шума закладывало уши, в легких вдруг разом осел весь дым, что он так долго в себя вдыхал, а в груди будто образовался нервный и беспокоящийся камень. Как всего много.

Птица думал только о своих крыльях, на которые никогда не обращал столько внимания, сколько вдруг обратил, упав. Он приподнялся, пачкаясь во влажной после дождя земле, завел руку за спину и коснулся маховых перьев. Они были сырые и обвисшие, почти воспаленные, на каркасе крыльев они висели мокрой грязной тряпкой, как неудачные выкройки на манекене. Птица чувствовал каждое болевшее перо и, плача, продолжал их касаться, как будто хотел убаюкать. Вместе с этим он переставал ощущать в них силу, которая для него всегда была неоспоримой – она была, есть и… Как же страшно, господи. Он попытался взмахнуть крыльями – те не слушались, и на Птицу все больше накатывал ужас. Как же так, думал он, как же так. Нельзя ведь упасть с облака, если у тебя есть крылья, нельзя!

Он медленно выкарабкался из ямы, весь извалявшись в земле, и с трудом встал на ноги. Колени мелко дрожали, подгибались, суставы прошивало болью как кучей крошечных иголочек, а воздух, который он нервно вдыхал в свои будто новорожденные легкие, казалось, был раскален. Крылья тащились грузом, тянули вниз. Он огляделся вокруг – уже стемнело, но его ангельские глаза все видели. Пока видели, тревожно мелькнуло у него в голове.

Со всех сторон на него пристально глядела многоокая осиновая чаща. Он стоял посреди длинных и гибких осин, шелестевших высокими кронами, глядевших на него десятками глаз, которые остались после опавших веток на нижней части ствола. Они напоминали ему крылья некоторых других ангелов – темные, испещренные мерцающими глазницами.

Осиновые глаза будто свидетельствовали его падение, пристально вглядывались в промахи, неудачи и слабости, смеялись над его тяжелыми крыльями, а шепот осиновых крон как бы говорил ему: никуда ты отсюда не денешься, как ни старайся, Птица.

«Птицей» его тоже впервые назвали осины – эти внимательно глядящие на путников глаза леса. Он знал, что наверху многие их недолюбливают, чуть ли не проклинают, а осины сотнями шепотков пытаются отстоять себя, рассказывая каждому, кто готов слушать, мол, мы тут вообще ни при чем, мы – про перерождение и никак не виноваты, что у божьего сына какие-то проблемы с деревьями, вот помните смоковницу?..

Птица слушал шепот леса. Он гудел у него в голове, а потом затих окончательно, оставив Птицу в шелестящих от каждого ветерка осиновых листьях. Птица попытался расправить крылья, взлететь – ничего не вышло, он только почувствовал, как поднялась в воздух вся влага, осевшая в перьях. Осиновые глаза продолжали над ним посмеиваться, но в этот раз совсем тихо, как будто жалели. Птица и сам стал чувствовать надвигающуюся жалость к самому себе, он все еще плакал, почти незаметно, без громких драматичных всхлипов. Он не знал, как ему быть, потому что никогда не думал, что может упасть.