Читаем Птичий путь полностью

Купленный в переходе, но не отличимый от настоящего, паспорт у Сколота отнял еще Корсаков, поддельный студенческий билет консерватории остался в Москве, и в карманах не оказалось ни единой бумажки, удостоверяющей его личность. По этой причине, путешествуя в Великий Новгород, он наловчился убегать от милиции в электричках, ездить на крышах вагонов, а когда надоело, пошел пешим, как странник, ориентируясь по железной дороге.

Еще в первые дни он изучил парк, знал самые удобные места, где можно легко перемахнуть решетку, однако сделать это не рискнул – патрули с собаками дежурили повсюду. Оставался единственный выход – по кустарнику над самой водой, – но когда Сколот приблизился к берегу, увидел сначала один, а потом и второй катер, причаленный к стыку заборов и реки. Понтон уже установили и теперь облагораживали берег, обрамляя его плитами. И эта ловушка захлопнулась. Оставалось где-нибудь спрятаться и выждать, когда закончатся это лихорадочное строительство, встреча важного лица и когда снимут оцепление. Такое укромное место было: левее от музея, почти на самом берегу среди вековых лип рос небольшой фруктовый сад, там же стояло около десятка ульев и небольшой рубленый амбар с пчеловодческим инвентарем. Сколот ночевал здесь дважды, и во второй раз не стал прятаться, устроился на крылечке, где сонным и совершенно случайно попал в руки сторожа. А на низком уютном чердаке, среди обветшавших магазиных надставок, рамок и мешков с изрезанными старыми сотами, можно было спокойно пересидеть это нашествие, даже не опасаясь собак: запах пасеки там был настолько яркий и стойкий, что перебивал все иные.

Сколот обогнул берегом здание музея, углубился в парк и осторожно вышел к саду. Там поставили часового – автоматчик в черном прогуливался между ульев, в нагрудном кармане отчетливо шумела рация. Значит, сарай уже проверили и взяли под охрану. Лаз на чердак был с торцевой стены, поэтому Сколот дождался, когда часовой удалится, забрался в тесное, пропахшее воском пространство под тесовой крышей и залег, положив голову на мешок.

Всякий скольник, проживший долгие годы в пещерах, не боялся одиночества и умел коротать время; оно, время, имело такое же материальное воплощение, как все на свете, и легко управлялось, если было совокуплено с чувствами. Тогда оно приобретало физические величины – размер, удельный вес, цвет, форму, плотность и даже запах. В этом случае из него, как из чистого железа, можно было сварить серебро, золото или даже платину, можно было растягивать его до бесконечности либо сокращать до мига. И напротив, время становилось давящим, мучительным, невыносимым, когда чувств не затрагивало, существовало параллельно им, отчего и жизнь, от мига до бесконечности, получала те же качества.

В материи времени скрывалась тайна бессмертия…

Сколот вновь вернулся к ощущению реальности, когда в парке стало необычно тихо. Исчез постоянный фон звуков – урчанье редких теплоходов на реке, отдаленный гул компрессора возле музея, стук, назойливое скрежетание инструментов, обрывки гортанной речи и шорох шагов часового. Вместе с этой настороженной тишиной прекратилось всякое движение, и только невидимые пчелы еще продолжали звенеть в вечернем воздухе, словно угасающий камертон, создавая впечатление наваливающейся глухоты.

На сей раз он не спал, но все равно возникло чувство, будто произошло или начало происходить что-то важное. Высунувшись из укрытия, он сразу обнаружил исчезновение часового, а когда спустился на землю и прокрался садом к берегу, выяснилось, что нет патрулей, барражирующих вдоль забора, а катера отошли от полузатопленных решеток и встали на якоря близ фарватера с обеих сторон парка. Парадный фасад даже при вечернем солнце выглядел ослепительно белым, на черных клумбах рдели коврики цветов, а высокий, аккуратно подстриженный береговой склон перечеркивала белая лестница с голубыми перилами.