…легкий, благоуханный…

…река сливок…

…долины и [плодовые сады?]…

…встретил пестрый удод, который склонил свой венчик из перьев и сказал:

– Я заместитель помощника секретаря вице-наместника по Обустройству и Обеспечению. – И надел мне на шею венок из плюща.

Все птицы приветственно закружились и запели самую сладкозвучную…

…неизменный, нескончаемый, без месяцев и лет, каждый час – словно весна в самое ясное, самое золото-зеленое утро, когда роса как [алмазы?], башни как соты и единственный ветер – западный зефир.

…самый крупный изюм, самая сладкая подлива, лучшие сардины и лосось…

…черепаха, медвяные лепешки, маки и пролески, а [затем?]…

…я ел, пока не почувствовал, что [лопну?], и все равно продолжал есть…

Лейкпорт, Айдахо

1972–1995 гг.

Зено

На ужин вареная говядина. По другую сторону стола – лицо миссис Бойдстен в облаке табачного дыма. На экране телевизора за ее спиной щеточка движется по верхним ресницам исполинского глаза.

– Мышь нагадила в кладовке.

– Завтра мышеловки поставлю.

– Купи «викторс», а не ту дрянь, что в прошлый раз.

Теперь актер в костюме превозносит отличный звук цветных телевизоров «Сильвания». Миссис Бойдстен роняет вилку, не донеся до рта, и Зено лезет за ней под стол.

– Я сыта, – объявляет миссис Бойдстен.

Зено катит ее в спальню, перекладывает на кровать, отсчитывает ее таблетки, притаскивает телевизор с удлинителем. За окнами, выходящими на озеро, гаснет закат. Иногда в такие минуты, когда он моет посуду, возвращается ощущение перелета домой из Лондона, когда казалось, планета так и будет вечно поворачиваться под ним – вода, затем поля, затем горы, затем города, освещенные, как нервная система. Тогда ему подумалось, что Корея и Лондон – больше чем достаточно приключений на одну жизнь.

Несколько месяцев он сидит за столом рядом с латунной кроватью. Слева открыты первые стихи «Илиады», справа – подаренный Рексом словарь Лиддела и Скотта. Зено надеялся, что начатки греческого, усвоенные в Лагере номер пять, сохранились в памяти, однако ничто не дается просто.

Μῆνιν, начинается поэма, ἄειδε θεὰ Πηληϊάδεω 'Αχιλῆος, пять слов, последнее – имя Ахиллес, предпоследнее указывает, что отцом Ахиллеса был Пелей (одновременно намекая, что Ахиллес богоподобен), и все же, хотя разгадать остается лишь три слова, менин, аэде и теа, строчка – сплошное минное поле.

Поуп: Ахиллов гнев, ахейских бед исток.

Чапмен: Ахилла ярый гнев воспой, о ты, богиня.

Бэйтмен: Богиня, воспой сокрушительный гнев Ахиллеса, Пелеева сына.

Но точно ли аэде означает «петь» потому лишь, что этим словом обозначают поэта? А менин, как это перевести? Ярость? Возмущение? Досада? Выбрать одно слово – вступить на единственную тропку, в то время как в лабиринте их тысячи.

Расскажи нам, богиня, про злость Ахиллеса, сына Пелея.

Недостаточно хорошо.

Говори, Каллиопа, про то, как сын Пелея вспыхнул обидой.

Хуже.

Скажи людям, муза, чего Пелеев малец Ахиллес так раскипятился.

В первый год после возвращения он пишет Рексу примерно десяток писем, ограничиваясь строго вопросами перевода: императив или инфинитив? родительный или винительный? – уступая все романтическое Хиллари. Выносит письма за пазухой и по пути на работу опускает в ящик. Щеки горят от стыда. Потом неделями ждет ответа. Рекс отвечает небыстро и нерегулярно, и Зено теряет последние остатки храбрости. Олимпийские боги пьют из своих кубков, смотрят сквозь крышу дома, как он мучается за столом, и смеются.

Да с чего он вообразил, будто интересен Рексу? Сирота, трус, водитель снегоуборщика с картонным чемоданом и в полиэстеровом костюме. Кто такой Зено, чтобы чего-то ждать?

О смерти Рекса ему сообщает Хиллари авиаписьмом, написанным фиолетовыми чернилами. Рекс, пишет Хиллари, был в Египте, работал со своими любимыми папирусами, пытался выцарапать у забвения еще несколько фраз, и у него случился инфаркт.