Читаем Птенчик полностью

Сижу в комнате. Вещи уже собрал. Вдруг замечаю за окном лицо. Синеватое, вытянутое, края шляпы обвисли, перьев нет – только ярким пятном горит ветка рябины.

– Открой, – шепчет Оля.

Немного колеблюсь, но все же открываю, и дождь врывается в комнату.

– Отдай мне бинт, – говорит она. Потом, немного подождав, добавляет: – Пожалуйста.

И улыбается. Жалко так. Умоляюще.

– Бинт? – спрашиваю.

Злюсь ли я на нее? Наверное, нет.

– Я его в рубашку положила.

– Нет у меня бинта.

Пытаюсь вспомнить, где же он. В рубашке точно не было.

– Я тебе заплачу. Вот, – она кладет на подоконник ворох мокрых купюр. – Тут пятьдесят восемь рублей. Это все, что у меня есть.

Качаю головой.

– Я бы и так отдал. Но он делся куда-то. Может быть, в сарае остался?

Вода течет по ее лицу, и кажется, что она плачет.

– Отдай тогда рубашку.

Где-то в полях прокатился гром.

– Хорошо, – говорю я.

Подхожу к рюкзаку, но открыть не успеваю.

– Это еще что! – слышу голос Лизы. – А ну иди сюда!

Сестра подбегает, выглядывает:

– Иди сюда, гадина!

В комнату входит отец.

– Что случилось?

– Ничего, – говорю я.

– Ребята балуются. – Лиза отбрасывает с лица намокший локон и смахивает монеты на улицу.

Мы идем пить чай, а я украдкой смотрю в окно, но там ее нет. Деревья плещут болотного цвета листвой. Вдалеке грохочет. Свет мы не включаем, потому что бабушка боится шаровой молнии. В полумраке лица у всех такие, будто нарисованы простым карандашом.

После чая бегаем от дома к машине, от машины к дому – носим под дождем сумки. Я оглядываюсь: иногда мне кажется, что я вижу Олю среди кустов, но всегда выходит, что это просто ветка или тень.

Мне грустно. Сам не знаю отчего.

Лиза сидит на переднем сиденье рядом с папой. Я – на заднем. Гляжу в окно. И только мы отъезжаем от дома, замечаю Олю. Шляпа, темное платье – все размыто, как на картине, к которой подошел слишком близко, а мне очень хочется еще хоть раз посмотреть ей в глаза.

Она несмело машет рукой.

Наверное, нужно было помахать ей в ответ.

Проезжаем мимо Желтого дома. Быть может, из-за мокрых стен, которые из желтых превратились в темно-оранжевые, я думаю о той тыкве в сарае. О червях, что копошились в ней. И, кажется, понимаю что-то о бинтах, об этой больнице и о тех, кто ходит по ее коридорам.

О тоске.

Понимаю, но не могу объяснить словами.

* * *

Пока мы были в деревне, родители переехали в зал, а спальню отдали Лизе. Она очень рада – прыгает на кровати, носится по комнате так, что ей даже становится плохо. Она ложится отдохнуть, а родители дают ей лекарство.

Я остаюсь один в нашей старой комнате. На стенах бледные следы от Лизиных плакатов, на книжных полках пусто. В большом коричневом шкафу теперь столько места, что я, наверное, мог бы там жить.

Наша двухъярусная кровать. Я всегда спал наверху. Представлял себя капитаном, а сестру – матросом в трюме, воображал себе разные приключения. Когда ночью становилось страшно, я звал Лизу, свешивал руку. Она брала мою ладонь и держала ее, пока я не засыпал.

Родители смеются. Смеется и Лиза. А я не смеюсь. Разбираю вещи.

Рубашка в пакете на самом дне рюкзака. Вижу бинт, торчащий из нее. Как же так вышло? Его не было – это точно. К тому же бабушка стирала рубашку, разве могла она проглядеть такое?

Касаюсь бинта. Странное чувство, словно бы трогаю что-то живое. А ведь это просто бинт, местами желтый, местами бурый, с потрепанными краями. Прячу его в стол, туда, где лежат старые краски и пластилин. Наверное, стоит выбросить его, но вспоминаю об Оле, о том, какой жалкий был у нее вид.

Может быть, в следующем году, когда мы поедем к бабушке, отдам эту гадость ей.

Рубашка противная на ощупь и, кажется, все еще влажная. От нее идет тонкий, едва различимый запах, ставший уже знакомым. Запах летнего дня в поле, запах пота, запах сарая.

Швыряю ее в шкаф.

Никого.

Вот только тени у стола уж больно темные, и вглядываться в них совсем не хочется.

– Лиза, – зову я тихо и опускаю руку, в щель между стеной и кроватью.

Никто не отвечает. Никто не сжимает мою ладонь. Чуть прислоняю щеку к стене, так чтобы увидеть сестру.

Ее нет.

Пустая кровать.

Чудовища, призраки – что бы ни таилось в темноте, разве может оно сравниться с этой пустотой?

Укрываюсь одеялом с головой и лежу так, пока наконец не засыпаю.

* * *

Лиза выкрасила волосы синим, громко слушает музыку в комнате, а на двери появилась табличка: «Не входить!»

И череп с костями.

Она мне больше не рада.

Иногда я заглядываю к ней тайком, но она всегда замечает.

– Иди к себе! – говорит она. – Не мешай!

К себе? Раньше почти все в комнате было Лизино, а теперь?

Теперь все там принадлежит ему.

Он пришел через несколько дней после нашего возвращения.

Меня разбудил шум.