Читаем Птенчик полностью

Одной рукой он продолжает водить «пищалкой» вдоль холодильника. Другой – придерживает футболку, чтобы не сильно задиралась и не обнажала живот.

– Как я уже сказал, здесь много остаточной энергии. Она аккумулировалась в темноте за плитой, пока не набрала критическую массу и не перешла в другое состояние. Чисто технически это даже не ваша соседка – просто отпечатки ее и ваших мыслей…

Опять его понесло. Качаю головой, одними губами шепчу: «Проще».

– Ну… в общем… такие сущности любят темноту и не выносят солнечного света, – продолжает Паша. – Это как плесень. Нужно расчистить пространство, проветрить, просушить на солнце. Но какое уж тут солнце. Поэтому сделаем по-другому. Проведем сеанс фотоэкзорцизма.

– Потом Елизавета поставит дополнительную защиту, – подхватываю я.

Лиза все таращится в стену над плитой. Пальцами теребит кончик одной из двух своих черных косичек.

– Верно, Елизавета Павловна?

Не сразу, но она поворачивается. Отрывает руки от косы и, словно не зная, куда деть, скрещивает их на груди. Она вообще очень красивая, хоть и согласилась сесть на эту мерзкую табуретку.

– Я говорил, что вы защиту поставите, психическую.

– А… да… да, верно, – она снова отворачивается к стене.

Это что еще такое? Ведь так хорошо начиналось.

– Когда закончим, здесь будет чисто, как в новостройке. Никаких сущностей.

– А вы уже такое видели? – спрашивает бабка.

– Разумеется. И не раз. Будьте спокойны, Евдокия Ивановна.

Скорее бы все закончилось. Мне уже тошно от этой сладкой и густой вони.

– А по деньгам сколько будет? Вы учтите: я пенсионерка, сорок лет медсестрой от…

– Не переживайте. О деньгах потом. Давайте закончим сперва.

* * *

– Пять тысяч?! – кричит Паша. – Это издевательство. Я там чуть не… мне чуть плохо не стало, а тут такое.

Идем по заснеженной улице. Удивительно темной. В соседних пятиэтажках горят лишь несколько окон, и то свет в них тусклый, будто просачивается через грязные стекла.

– Ты же сам видел! Она вообще непробиваемая! Радуйся еще, что до пяти поднять получилось.

– Надо было сначала о цене договориться, а потом уже остальное.

Долго молчим. Идем. Как-то незаметно оказываемся на освещенной улице. В витринах – новогодние декорации: снежинки, деды-морозы, снегурочки с маленькими красными лицами.

– Сам знаешь, по-разному бывает. Помнишь, как летом с тем повешенным?

Веский аргумент. Мы тогда сразу четыре квартиры обработали. Целый этаж в подъезде сбился во что-то вроде культа вокруг призрака самоубийцы. День за днем они выдумывали истории, чуть ли не до смерти друг друга запугали. По их словам, повешенный мог перемещаться по этажу, как ему вздумается, и свисать с любой из люстр в любой из квартир. А еще душить. Пришлось тогда, конечно, поработать. Даже подключать кое-какую тяжелую артиллерию из Пашиного арсенала, но мы справились. Почти тридцать тысяч за день работы. На двоих. Лизы тогда с нами еще не было.

– Ну да, тогда хорошо вышло, но, блин… Пять тысяч на всех. Да я бы сам свою долю отдал, лишь бы не ходить туда.

«Хорошо тебе говорить, – думаю я и с силой пинаю кусок льда, примерзший к тротуару. – У тебя-то работа есть».

– Ну слушай, – говорю, – полторы тысячи за два часа. Плохо разве?

Паша не отвечает.

– А еще пятьсот рублей лишних остается. Давайте куда-нибудь зайдем. Отметим избавление от Пожирательницы Борща.

Все молчат.

– Лиза, ну ты как? – спрашиваю я.

Она не поднимает головы.

– Лиза-а-а! Все нормально?

– Да… – она трет глаза, будто слезы смахивает. – Я просто никак не могу забыть ту штуковину на стене.

– Какую штуковину?

– Ну эту картину, что ли, над плитой.

– Картину?

– Да нет же. Прямо на стене – Она останавливается. – Вы что, ее не заметили?

Мы с Пашей отрицательно качаем головами.

– Там лицо нарисовано. Грязью, жиром, не знаю чем. Старуха, кажется, да такая жуткая… и рот у нее здоровенный такой… как у мужика из «Роллинг Стоунз», только шире.

– Бабка нарисовала?

Лиза пожимает плечами.

Разговор утихает. Стоим на тротуаре. Украдкой, пока Паша не видит, поглядываю на Лизу. Она все еще бледная и очень красивая.

Мимо проезжают машины. Прохожие с раздражением косятся на нас.

– Так, – говорю. – Давайте все же зайдем кое-куда. Я знаю тут отличное место.

На самом деле не знаю. Просто вижу какую-то пиццерию и веду всех туда.

Сидим ждем, когда принесут заказ. Пиццу Паша заказал за свои деньги. Я не возражаю.

– Ну смешно же! – говорю. – Вся эта история о борще.

Люстра над нами деревянная и сделана в виде колеса от телеги, из которого свисают лампочки. Бо`льшая часть не горит.

– Ничего смешного, – бурчит Паша. – Обманули старую женщину.

Хочу возразить, что раньше, когда дела шли лучше, он этим вопросом не задавался. К тому же мы и вправду помогаем. Статистику не собираю, но уверен: многим от наших сеансов легче стало, а хуже – никому.

Опять она за свое.