Читаем Пруд гиппопотамов полностью

Рамзес вынырнул из глубины – судя по выражению лица – мрачных мыслей.

– Очень мило с твоей стороны спросить меня об этом, мама. Я воспринимаю этот вопрос как выражение дружеской привязанности, а не как просьбу о предоставлении сведений, поскольку ты должна знать ответ, ибо настаивала на ежедневной проверке раны, хотя в течение по крайней мере последних двух дней не было необходимости в подобном специфическом вторжении в мою...

– Ради всего святого, Рамзес! Я до сих пор под впечатлением от твоих попыток исправить ненужные обилие и формальность речевых оборотов.

– Да, – согласился Рамзес. – И я признателен за напоминание. Я говорю, что тётя Эвелина выглядит лучше, согласна?

С физической стороны особых улучшений не наблюдалось; изменения были гораздо эфемернее. Очевидно, любовь Рамзеса к тёте одарила его неожиданной проницательностью. Я согласилась, и он продолжил, предлагая: поскольку он полностью выздоровел, я должна убедить отца позволить ему исследовать второй туннель и загадки, которые лежат за его пределами. (Я цитирую.)

Наше прибытие на паром положило конец спору. Я устроилась рядом с Эвелиной, так как мне до сих пор не представлялось возможности спокойно поболтать с ней.

– Мне не хватает слов, – искренне начала я, – когда я пытаюсь выразить своё удовольствие от встречи с тобой – особенно от встречи с тобой здесь, моя дорогая Эвелина. Смею ли я надеяться, что ты останешься до конца сезона и что ты действительно наслаждаешься сошедшим на тебя умиротворением?

Ветер слегка окрасил ей лицо и разметал локоны. Теперь среди золота проглядывали серебряные нити, но волосы сияли, как никогда.

– Мы останемся, пока нужны вам с Рэдклиффом, Амелия. Лишь получив его письмо, я полностью осознала, что я – не единственная, кто понёс потерю, и что другие перенесли её с большими смелостью и верой. Простишь ли ты меня за такое дурное поведение?

– Моя дорогая девочка! – Мы обнялись. Отпустив её, я увидела слёзы на глазах, но улыбка была всё той же – прежней и милой.

– У меня хватило времени в нашем долгом путешествии, – продолжила она, – чтобы обдумать собственную слабость и сравнить её с силой духа других. Я вспомнила бесчисленное количество раз, когда ты сталкивалась с опасностью для любимых – те долгие дни прошлой зимой, когда ты считала, что Рэдклифф мёртв[146], или, что ещё хуже, случаи, подобные нынешним, когда ты тревожилась за жизнь Рамзеса…

– Ну, что касается Рамзеса, то к этому привыкаешь, – ответила я, чувствуя, что пришло время поднять настроение. – Я не претендую на мужество в отношении Рамзеса. Паралич и бесчувствие – вот более точное описание.

– Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы быть обманутой твоей скромностью, дорогая Амелия.

– Хм-м. Кажется, что это слово не так уж применимо ко мне. Но лучше забыть горести прошлого в радостях настоящего. Смотри, Эвелина. Твой взгляд художника должен оценить красоту пейзажа – золото скал, изумрудно-зелёный цвет полей. А вот, прямо впереди и справа – узнаёшь знакомые очертания?

– Милая старая «Филы»! – Эвелина захлопала в ладоши. – Но теперь её зовут «Амелия». Рэдклифф говорил нам, что намерен купить её для тебя; в своём эгоистичном горе я не смогла ответить, хотя он, без сомнения, надеялся на иное, но какие счастливые воспоминания навевает её вид! Она была небольшой – всего четыре каюты, насколько я помню. Ты упоминала, что наняла гувернантку для детей...

Я расхохоталась.

– Моя милая Эвелина, не будь такой коварной. Я думала, что вам будет удобнее в отеле, чем в тесных помещениях на борту, но я бы выселила десять гувернанток для тебя с Уолтером, если вы предпочитаете дахабию. Мы отправим мисс Мармадьюк в отель.

Я приняла благодарность и возражения со скромной улыбкой. В действительности я заранее заказала комнату для Гертруды в «Луксоре» и предложила ей начать укладываться.

Когда мы высадились, Селим уже ждал с лошадьми, и я поняла, что Эмерсон с самого начала собирался сразу же вернуться к раскопкам. К тому времени, когда мы прибыли на место, температура начала повышаться, и я с некоторым беспокойством заметила покрасневшее лицо Уолтера и неловкость, с которой он спешился. Следовало убедиться, что он не переусердствовал, иначе захворает и несколько дней будет страдать от последствий солнечного удара.

Я тактично подтолкнула его с Эвелиной к складным стульям и столам, которые поставила под тент из парусной ткани. Эмерсон разворчался по поводу «бессмысленной траты времени», но ненужные неудобства являются формой мученичества, к которому я отношусь без малейшей симпатии. В расчёт требовалось принимать и эффективность. Другой тени не имелось, а солнце находилось в зените, и было очень трудно читать заметки Эмерсона, когда он использовал камень или спину кого-нибудь из рабочих в качестве письменного стола.