Читаем Пруд полностью

-- Вот, вот... Ушел ведь, а? Не поправить, никогда не поправить. Разве при моих теперь это средствах, а? Ушел... И карасики. Рыба тихая, глубину любит. Тут и осталась на дне, а?

И свободно болталась старинная цепочка на совсем обмякшем животе. Студент кивал головой и вздыхал сочувственно, как когда Иван Евграфович рассказывал о прожорливой плотве, но думал о другом. Даже ни о чем не думал, а только недоумело повторял про себя:

-- Как же это? Что?

С раскрашенной брошюркой под мышкой пробежал через цветник Евграфик. Завидев студента, поздоровался, но без особенной радости. Студент разглядел, что лицо у Евграфика нехорошее, старческое, -- и развратные синяки под глазами.

-- Как это? Что? А впрочем... Дома ли... Дома Евгения Ивановна?

-- Дома, все дома. Где же им быть-то, а? Лихорадка, говорят, будет, и жена уже с флюсом, а куда уйти-то, а? Зимой, вот, прожились. Тоже ведь нельзя без балов... Вот пойдемте, увидите...

В комнатах было по-старому сумрачно: мешали старомодные ширмы и занавески на окнах. Мать с подвязанной щекой вытирала сальные руки об передник и бормотала что-то. Наконец, вышла и Женя, -- и в сумраке комнаты, как будто, улыбалась по-прежнему и несмело протягивала руку,

-- А я -- при университете! -- сказал студент. -- И даже с особым отличием.

Но почему-то не прибавил ничего больше. И Женя поздоровалась так же недоговоренно, как будто затаила и боялась открыть в себе что-то новое.

Потом все помогали студенту вносить в комнату на мезонине чемодан и обтянутый парусиной ящичек с фотографическим аппаратом, потом долго и невкусно обедали. Говорили о многом, но только о том, что было всего неинтереснее. Иван Евграфыч ел одной правой рукой, а левую держал под столом, бессильно протянув ее на коленях.

Перед вечером студент и девушка пошли к беседке. Шли рядом молча и не держались за руки.

Ближе к пруду сильнее пахло гнилью и разложением. Старое дно опустевшей котловины, черное от жирного ила, покрылось рыбьими костями, над которыми еще трудились черви, безобразными, слизистыми комьями водорослей, сором и трухлой щепой. Все грязное, что таилось на темном дне под светлой водой, выступило на свет Божий и, негодуя на непривычное солнце, посылало ему навстречу свое зловонное дыхание.

Студент и девушка шли медленно и хотели, чтобы дорога была подлиннее, но все же слишком скоро пришли к беседке. Внутри ее из четырех, устроенных одна против другой, скамеек уцелели только две, -- и одна повисла на ржавых гвоздях, а другая совсем покривилась.

-- Вот и сесть нельзя... Видите? -- сказала Женя и виновато улыбнулась.

-- Ну, мы уж как-нибудь... Ведь надо же!

Кое-как примостились, близко прижавшись, и студенту пришлось слегка обнять Женю, чтобы ей было удобнее. И, все-таки, обоим было очень неловко. Помолчали. Студент смотрел на жирную тину там, внизу. Ему казалось, что если ступить на нее -- она засосет с головой, и не сразу, а медленно, вершок за вершком, длительно наслаждаясь мучением жертвы.

Отвернувшись, искал глазами лодку и нашел ее у кустов крыжовника, перевернутую и с облупленной краской.

-- Я зимой выезжала, танцевала много! -- начала рассказывать Женя. -- У нас в городе пехотный полк стоит и две конных батареи.

С лодки студент перевел глаза на девушку. И увидел, что нос у нее напудрен, а хорошенькая бородавочка на правой щеке выросла и сделалась похожей на паучка. И опять беззвучно спросил кого-то:

-- Как же это?

А потом громко:

-- Значит, весело было? А я занимался много. Даже в театр ходил редко. Вы оперу любите?

-- Не очень. Смешно как-то... Один артиллерист у нас стихи пишет. И печатает. Мне большое письмо в стихах написал.

Холмы по ту сторону котловины были теперь выше, -- и студент не сразу нашел развесистый ракитник.

-- А как же лилии?

Женя не поняла.

-- Что вы?

-- Да не лилии, а все вообще... Помните, -- лодка качается и цветы пахнут? Помнишь?

У девушки нос вдруг покраснел сквозь пудру. И рука студента почувствовала, как жалобно вздрогнуло маленькое тело.

-- Я помню... Мы думали, зима -- только сон. А может быть... может быть, то, прошлое, и было только сон, греза. Я не знаю. Ничего не знаю, милый...

Позади, в цветнике, никого не было, -- да если бы и был кто-нибудь -- все равно. Студент осторожно, как тогда, в лодке, сполз на колени, опустился на кривой, расщелявшийся пол. Долго и тоскливо целовал руки девушки.

-- Женя, светлая моя Женя!

Но тошнотно пахло от жирного ила, от рыбьих костяков, в которых копошились черви, от отбросов обнажившейся глубины. И холодок закрадывался в сердце, делал ненужным тоскливые слова.

Женя неторопливо встала, ласково отняла руки. Слегка приложила к глазам краешек шарфа и студент запомнил его пеструю, коричневатую со светло-зеленым бахрому.

Когда шли назад к дому, студент немного отстал. Видел перед собою гибкое тело, закутанное в легкую одежду. И холодело, все больше холодело внутри, у сердца.

-- Да как же это?

У крыльца расстались.

-- Прости, милый... Я к себе. А папа плакал очень, когда пруд ушел. Словно Евграфик. И нездоровится ему теперь... Заметил?

-- Да, да... Лодка качалась. Помнишь?