В это время, с трибуны Государственной Думы, кадет Герценштейн (не стоит говорить о крайних левых) с непристойным юмором говорил об «иллюминациях дворянских усадеб»!»

(Может быть, стоит буквально в двух словах сказать о дальнейшей судьбе князя Трубецкого. После Октябрьской революции он занимался антисоветской деятельностью, был арестован и приговорён к расстрелу. Но в результате неких договорённостей был выслан за границу, где продолжал работать в антисоветских организациях. Умер в 1949 году.)

Но уже в 1917 году крестьянство рассчиталось с угнетателями по полному счёту. И книг, и иных источников на этот счёт осталось предостаточно.

Глава 22. Несостоявшееся идеальное хозяйство

Шли годы, авторитет Энгельгардта как преуспевающего хозяина и блистательного публициста рос, а сам он испытывал всё нарастающее чувство неудовлетворённости. Для того ли он запер себя в деревенской глуши, оставшись без элементарных для интеллигентного человека условий комфорта, чтобы, как писал в первом своём письме, думать и говорить только о хозяйстве – о дровах, сене, навозе, тёлочках и поросятах? Ну, и уж явно не для того, чтобы, используя труд зависевших от него крестьян, наживать деньгу и радоваться прибавлению капитала. Тогда уж проще было бы прямо открывать кабаки или заниматься ростовщичеством – вариантов такого обогащения любой ценой было предостаточно. Чтобы жить, не страдая от бедности, но и не роскошествуя, ему было бы достаточно того дохода, который он стал получать уже на пятый год пребывания в Батищеве. А потом, имея надёжного и проверенного старосту, передал бы ему хозяйствование, оставив за собой роль консультанта в трудных случаях, и использовал бы высвободившееся время на литературные занятия, ездил бы по имениям родственников и знакомых, с которыми можно было бы поговорить на интересные темы… Нет, и такой образ жизни был ему не по душе. Чем же был недоволен Энгельгардт, чего ему не хватало?

Решив ряд труднейших вопросов агрономии, отмечал его сын Николай, «своё хозяйство он считал и называл обыкновенным эксплуататорским хозяйством и был совершенно лишен буржуазного самодовольства, не считал своего огромного умственного труда и гения и томился собственническими своими правами». Энгельгардт не мог, как Стива Облонский из «Анны Карениной» Льва Толстого, сознавать несправедливость своего привилегированного положения и спокойно пользоваться благами, которые оно ему предоставляет. Он не мог, как другие помещики, эксплуатировать крестьян и считать такой порядок естественным и единственно возможным.

Напомню, что Энгельгардт успехи своего хозяйства всегда рассматривал с государственной точки зрения, в разрезе пользы для общества и социального прогресса, с патриотических позиций. Его возмущали угнетённое положение крестьян, их нищета, забитость, невежество, расхищение большей части их труда хищниками и паразитами всех мастей. Ну, добился бы он процветания своего имения, изменилось ли бы положение крестьянства всей России? Нет, ничуть.

А в странах Западной Европы разве положение сельских батраков, кнехта, было лучше? Хорошо зная европейские порядки, Энгельгардт был уверен, что кроме беспомощных филантропов и социалистов-утопистов, там некому было даже поставить вопрос о коренном изменении аграрных отношений в сторону большей справедливости. Он интуитивно чувствовал: если что-то в этом направлении и произойдёт, то оно придёт из России.

Энгельгардту нужен был такой результат, чтобы его деятельность вызвала широкое общественное движение, которое преобразовало бы Россию, а в дальнейшем, возможно, и остальной мир, ибо такова миссия России на нашей планете. И в этом с его стороны не было ни капли тщеславия, честолюбия, он думал только о России.

Итак, цель, пусть и сначала смутно, но была определена, а её детали, как и путь к ней, он «сквозь магический кристалл ещё неясно различал».

Так «Что же делать?» И «С чего начать?»