Чем дальше, тем чаще стали наезжать начальники. И мне кажется, что расспрашивают, шпигуют, мужиков против меня подбивают. Стал я сильно пить, без перемежки. Заболел, ходить не мог, страшная одышка, грудь давит, сердцебиение, руки трясутся, выпьешь – на минуту как будто легче, а потом ещё хуже. От дела отбился, явилась страшная раздражительность, всякий пустяк раздражает, беспокоит… Пойдёшь в поле – нет сил идти, потом обливаешься, вернешься домой, возьмешь газетину, еще более раздражаешься, буквы сливаются в какой-то туман, и вдруг сквозь туман лезет лицо начальника в кепке… Сам понимаю, что уже до чертиков допился, сам знаю, что не нужно пить зелье, и не могу бросить, воли нет…

Однажды, под вечер, зашёл ко мне он, подвыпивши. Так зашёл, пошёл прогуляться и зашёл проведать. Выпили вместе, уходит он, пошёл и я проводить, сошли с крыльца, идёт по двору, вдруг он, не знаю уже почему, пришел в какое-то умиление, потрепал меня по плечу: «Молодец, – говорит, вы, А. Н., молодец! Наполеон! Настоящий Наполеон!..».

Через несколько дней ко мне приехал брат и ужаснулся. Приехали племянники и с ними знакомый доктор. Доктор посоветовал не пить и больше быть на воздухе. Я послушался – смерти испугался – и бросил.

Лично мне, наверное, рассказ Энгельгардта о нежелательных гостях, интересующихся всем и вся о персоне, находящейся под подозрением (даже под надзором), понятен больше, чем другим. В 1968 году попал я под маховик карательной машины и стал «жертвой политических репрессий». Пришлось мне провести три года «далеко от Москвы» и потом ещё семь лет жить на копеечные заработки от всяких временных работ, потому что на постоянную работу меня нигде не принимали, без объяснения причин. Помню первый день, когда я вернулся в Москву. В квартиру, где у меня была крохотная комнатка, годами никто без вызова не заглядывал. А тут один за другим, с интервалом в два часа, заявлялись электромонтёр, сантехник, работник почты, наконец, участковый милиционер, и всем нужно было меня видеть. В следующие дни соседи рассказывали мне по секрету, что их тоже навещали и расспрашивали обо мне. Потом визиты стали пореже, я к ним привык. Но стоило произойти в стране чему-либо чрезвычайному, как интерес ко мне, хотя я жил тихо и скромно, усиливался. В день, когда стало известно о смерти Брежнева, у меня снова перебывало несколько незваных гостей. Только после смерти Андропова я почувствовал, что такой навязчивый интерес ко мне вроде бы утих. Вот как бывает.

Энгельгардт, конечно, понимал, что бывает и хуже. Правда, мужики и бабы всего лишь подозревают, не фальшивомонетчик ли их барин. Полиция доискивается только одного: не замышляет ли он что-нибудь против государственной власти. Ну, остаётся ещё неизвестным, что отвечали крестьяне и крестьянки на вопросы дознавателей, как этот сорокалетний мужчина, известный жизнелюб, ведёт себя «насчёт женского пола». А так (по разъяснению Чайковского финала его Четвёртой симфонии) «Жить всё-таки можно!» Точнее, жить-то и нельзя, а существовать между молотом и наковальней – можно.

Глава 20. Как государство богатеет (Энгельгардт у истоков послерыночной экономики)

На этот важнейший вопрос в науке до сих пор нет однозначного ответа. Ещё Евгений Онегин, пытаясь разобраться в нём, читал Адама Смита

Правда, это его толкование не встречало понимания даже у самых близких его родных: