Читаем Проверка на прочность полностью

А ещё хорошо, что я тетрадку свою с собой прихватила, как чувствовала, что пригодится! Пишу, пока ещё хоть что-то видно, скоро стемнеет, тогда уж не до отчётов будет! Хотя Тимошка говорит, что в доме наверняка свечи должны быть. Пока он их ищет, я быстренько строчу – а вдруг не найдёт? А ещё есть хочется, но голод мне совсем не страшен. Я привыкла мало есть. Только за Тимофея переживаю. Он мужчина, ему надо много и калорийно питаться. Мясом, например. У меня папа без мяса совсем не может. А Тимошка, хоть и молодой мужчина, но вон какой сильный. Как ему без пищи обходиться? А может быть, в доме и съестное имеется? Вот сейчас допишу и пойду на подмогу. А про Костю мне почему-то совсем здесь не вспоминается. Вот, я даже имя его смогла написать. А то всё Он, да Он…

Почему же я сразу всё не поняла? Права Ксюшка, маленькая я ещё. Взрослеть мне надо....

И это была последняя запись, после неё – только чистые тетрадные листки. И ещё один листок – у меня в кармашке. Сначала он лежал в альбоме Сальвадора Дали, а потом перекочевал ко мне. Видно, девочка Нина всё-таки пролистала книжку. Может быть, знакомила своего друга с творчеством любимого художника?

Я сидела, уставившись в ровные строчки, и боялась поверить сама себе и вот этому дневнику, который, видимо впопыхах, позабыли в домике бабы-Яги. Уж не знаю, как он оказался внизу, в погребе… Хотя нет, догадываюсь. Тот, кто пришёл после них, спустил всё вниз, подальше от непрошеных гостей. Может быть, тоже ознакомился с записями. И решил оставить потомкам. Хорошая девочка Нина…

А Владимир, значит, всё наврал. Какие сто пятьдесят километров, какой дремучий лес? Хотя заблудиться тут можно, ребята же заблудились, но это говорит только о том, что кто-то не умеет ориентироваться в пространстве. Или, что тоже вероятно, Тимоша специально привёл свою подругу в лесную избушку. Романтик! И он прав, Ниночка-то только тут сообразила, какую дурочку сваляла, не сразу разглядев парня. А парень, похоже, в первый же день в неё влюбился. На вырванном листке про это очень ясно написано, и как я сразу не поняла? Но я тогда ничего не знала – ни о Ниночке, ни о её жизни. А сейчас будто сроднилась. Надо же, всего с десяток исписанных листков, а человек предстаёт, будто живой, будто он вот тут рядышком со мной сидит и душу изливает. Значит, и ты, Нинуша-каркуша, лес этот видала и по траве этой ногами ступала!

А до тебя, Владимир, я ещё доберусь! Вот только выздоровей, и уж тогда попляшешь ты у меня, как уж на сковородке! Всё тебе припомню, ни о чём не забуду!

Правда, до выздоровления мы, кажется, доберёмся не скоро. Ближе к обеду состояние больного ухудшилось: заметался во сне, жаром опять полыхнул, забормотал что-то бессвязное. Про Лолу какую-то, как сильно она ему нужна и какой он молодец, что это сделал. Что «это», я начала догадываться ещё вчера. Но кто такая Лола, никак в толк взять не получалось. Ну не было женщин с таким именем в моём окружении, которая бы так страстно желала мне зла! Не было, и всё тут! Я, признаться, сначала на бывшую жену Захара грешила, но, во-первых, расстались они давно, никаких претензий друг к другу не имели, а во-вторых, звали эту мадам уж никак не Лола. От Яны до Лолы – громадная пропасть.

И только на следующий день я всё поняла. Но было уже поздно…

– Я не могу оставить тебя в живых, Дарья. Ты ведь сама это прекрасно понимаешь!

– Не понимаю. Может быть, объяснишь?

– Я была лучшего мнения о твоих умственных способностях!

Презрительная улыбка исказила её лицо, сделав совершенно уродливым. Она очень изменилась с тех пор, как я видела её в последний раз. Что-то отталкивающее появилось в фигуре этой, по-прежнему остающейся стройной, в посадке головы, во взгляде, которым она взирала на мир. С той минуты, как я увидела её на пороге избушки, меня не покидало ощущение, что изменения, коснувшиеся своей дланью эту красивую некогда женщину, – необратимы. И дело тут не в возрасте, увы…

– Мне жаль тебя, Лара, – внезапно вырвалось у меня. – Но я понимаю, гибель Николая непросто тебе далась…