Читаем Провансальский триптих полностью

Провансальский триптих

Jе suis persuadé que «Miréio», Mireille, est le nom même de Marie, dérivant de l’hébreu Myriam et provençalisé par les juifs de Provence, très anciens dans le pays.

Я убежден, — писал он, — что Мирейо, Мирей — это Мария, имя, происходящее от древнееврейского Мириам, введенного в окситанский язык евреями Прованса, жившими здесь с незапамятных времен.

Язык шуадит умер, но lenga d’òc жив. Язык ученых и трубадуров, Бернарта де Вентадорна и Раймбаута де Вакейраса, язык философов и художников возвращается в провансальское отечество, как вернулся кельтский язык в школы и учреждения Бретани, как вернулся древнееврейский язык на землю ветхозаветных пророков.

В прекрасном фильме Андрея Тарковского «Жертвоприношение» есть сцена, своей символикой отсылающая к библейской метафоре Ааронова жезла: сухое дерево, посаженное на берегу моря немым мальчиком, в последнем кадре зацветает (может быть, нам это кажется) в знак того, что жертва принята.

Семь веков несгибаемой веры и упорного желания выжить сотворили чудо. Язык ок возвращается туда, откуда его изгнали: на улицы, в школы, учреждения, в места публичных собраний и даже на церковные амвоны.

Совершенно новое значение приобретает сегодня текст Фредерика Мистраля Coupo Santo[64], написанный в 1867 году на музыку Никола Саболи (XVII век):

<…> D’uno raçо que regreioSian bessai li proumié gréu;Sian bessai de la patrioLi cepoun emai li priéu.Vuejo-nous lis esperançoЕ li raive dóu jouvènt,Dóu passat la remembranço,E la fe dins l’an que vèn <…><…> D’une race qui regermePeut-être sommes-nous les premiers jets;De la patrie, peut-être, nous sommesLes piliers et les chefs.Verse nous les espérancesEt les rêves de la jeunesse,Le souvenir du passeEt la foi dans l’an qui vient <…><…> Ростки воскресшего народа,Чье процветанье впереди,Мы стали во главе похода,Отчизны, может быть, вожди.Пусть в нас отважное мечтанье,Надежда светлая живет,И старины воспоминанье,И вера в приходящий год[65] <…>.