Берю вырывает волос из носа, что говорит о его решительности, и рассматривает его при свете луны.

– Да, – стремится успокоить он нас. – Этой ночью, господа!

Глава 12

Как вы знаете, я ни при каких обстоятельствах не теряю хладнокровия. Основное достоинство вашего любимого Сан-Антонио состоит именно в его умении, находясь в самых безвыходных ситуациях, оставаться самим собой с постоянством, отличающим только сильных мужчин. С неподражаемой живостью и достоверностью я изложил вам события, произошедшие на море. «Труженик моря» – так охарактеризовал бы меня папаша Гюго. Теперь, отдохнув и подлечившись, – пара стаканов виски! – я в темно-синем смокинге вступаю в залитый светом огромный зал для торжественных приемов.

Рядом со мной мисс Глория Виктис. Моя невеста выглядит как картинка из журнала, где печатаются сплетни о высшем свете. На ней нечто облегающее, сотканное из бесчисленного количества драгоценных камней. Модель, спроектированная и сконструированная в мастерских Картье, там же модернизированная и прошедшая обкатку. Глория напоминает люстру, но только блеска больше.

Надо отметить, присутствующий великосветский народ стремится перещеголять друг друга в экстравагантности. Платья от Кардена, меха дикой и усмиренной норки, каскады редких камней и драгметаллов – все это напялено на дряхлеющие туловища суверенов и суверенш буквально кучами. Ла Кавале обернута занавесом миланского «Ла Скала», сборки которого удерживаются специальным каркасом, похожим спереди на капот «порше». В ее волосах, как корона, торчит гребень с алмазом ручной огранки, а вокруг шеи – в сорок два ряда жемчужное ожерелье.

Берю, впервые в жизни надевший на себя белый смокинг, рубашку с гофрированной манишкой и галстук-бабочку, подходит ко мне, негнущийся, как манекен из витрины универмага.

– Каких бабок стоят все эти елочные украшения?! – бормочет он, делая круговой жест рукой.

Затем тихо ругается и, скорчив рожу, жалобно стонет. Я спрашиваю о причине его нытья. Его Величество Берю дает объяснения:

– Чертовы ботинки! Не удалось найти своего размера, пришлось довольствоваться сорок четвертым. Кошмар! А если бы сейчас пришлось идти маршем от Страсбурга до Парижа!

– Трудно даже представить, – отвечаю я, – учитывая наше географическое положение.

Он бледнеет, что хорошо вяжется с его белым облачением.

– Ты прав. Видишь ли, парень, терпеть не могу острова: чувствуешь себя, как в запертом сортире.

Он с трудом делает пару шагов, словно ступая босиком по битому стеклу.

– Нет, не чувствуют себя мои ноги на празднике в этих испанских сапогах. Если бы они умели говорить, то наверняка спели бы «О дайте, дайте мне свободу!» Как ты думаешь, могу я немного распустить шнурки?

– Но только незаметно!

Он плюхается в старинное кресло эпохи Людовика XVI, которое тут же перестает им быть, поскольку под тяжестью Толстяка у кресла подламываются ножки. Мягким местом Берю жестко ударяется о паркет. Дамы еле сдерживаются, чтобы не прыснуть со смеху, а слуги бросаются приподнять Толстяка на обычную высоту.

В сердцах Толстяк обращает свой гнев на подвернувшегося под руку Гомера Окакиса.

– Черт возьми, сынок, – рявкает он, – очень рад, что у вас такое коллекционное сиденье, но лучше держать его в витрине, а не подставлять под задницы присутствующих, иначе, чего доброго, гости могут выйти отсюда на костылях.

Окакис-сын приносит извинения от имени отца. Все вновь постепенно приходит в норму.

Моя Глория виснет у меня на руке и шепчет в ушную раковину:

– Тони, дорогой, что-то сегодня вечером вы выглядите очень озабоченным.

– Подводная одиссея немного выбила меня из колеи, – вру я, – но это пройдет.