Читаем Прототипы полностью

Пластик с треском ломается, и раннер пролетает дальше, прямо в небольшой, хорошо освещенный зал, где несколько человек сидят на диванчиках, листая буклеты. Флай пролезает за ним в дыру и, в приступе внезапного любопытства, трогает ручку двери.

Дверь открывается без какого-либо усилия.

Раннер в очередной раз пытается что-то сказать, на этот раз посетителям — чего? какого-то частного врачебного кабинета? — и проливает новую порцию крови. Флай хватает его за плечо и тащит за собой, пока он не перепугал местных до смерти. Раз был черный вход, то должен найтись и главный?

Они вываливаются на улицу — так внезапно мирную, без полиции и световых гранат, — и выдыхают в унисон. Останавливаться все еще нельзя, но все-таки резкий контраст заставляет голову кружиться. На табличке у главного входа написано «Психологическая консультация и Арт-Терапия», Флай склоняется под ней, упирая руки в колени, и случайный прохожий бросает взгляды то на нее, то на табличку, едва не сворачивая шею на ходу.

Раннер, все еще неспособный на членораздельную речь, машет перед ней наладонником и куда-то кивает.

Они не бегут больше. Они не могут. Раннер дребезжит и грохочет, как консервная банка, полная гвоздей. Сил хватает только на торопливый шаг, и этого не может изменить даже то, что люди с улицы начинают узнавать Флай, начинают снимать ее на наладонники, начинают звонить в полицию, которой приехать сюда — дело буквально десяти минут, не так уж далеко они остались.

С новым вздохом и новым тяжелым шагом раннер указывает вперед, на вставший у тротуара пикап без номеров. Флай даже не хочет ничего спрашивать, она хочет просто перестать двигаться, так что заползает в кузов вместе с раннером, и через секунду машина трогается с места. Раннер жестами показывает на рулон брезента в кузове.

Пока Флай разворачивает рулон, ненавидя каждую секунду этой вялой, но все еще деятельности, раннер перегибается через край кузова прямо на ходу и долго блюет.

— Кажется, было сотрясение, — поясняет он, отвалившись от края.

Ох, здорово. Он все-таки не откусил себе язык при падении, как Флай уже успела подумать.

Они лежат, спрятавшись под брезентом, пока пикап набирает скорость, петляет между домов и трясется в потоке машин. Пять минут пролетают как секунда, и мозг Флай выключен, ни единой мысли — только хрипло дыщащий рядом раннер и темно-зеленый брезент над головой.

Но это затишье не может быть долгим, конечно. Пикап останавливается, и кто-то резко срывает брезент — по глазам снова бьет яркий солнечный свет.

— Чего разлеглись, как сардины? — злобно шипит девчонка в ярком раннерском костюме. — Рома, клей мне, быстро!

Флай находит тюбик с клеем быстрее него — как раз закатился ей под руку — пока девчонка нетерпеливо притоптывает и продолжает шипеть, цокать языком и недовольно, со свистом выдыхать сквозь сжатые зубы, как будто пара секунд тишины и покоя убьют ее на месте. Она выдавливает толстый слой клея на металлическую плашку с номером авто, которая обнаруживается в этом же кузове, но уже под ногами раннера — Ромы — и наскоро присобачивает номера на законное место. Закончив, она заползает в кузов между Ромой и Флай, и стучит по кабине.

Пикап трогается. Флай вопросительно приподнимает брови.

— Ненавижу вас обоих, — вместо представления говорит девчонка, посмотрев сначала на Флай, потом на Рому.

То же самое говорит дрон, нырнувший вслед за ней в кузов.

Ах. Так сходство поразительное. Она похожа на свой дрон — маленькая, ярко-розовая и злая как собака. Рост едва ли в полтора метра, русые волосы до плеч и миловидное круглое личико без единого изъяна, такое, что невозможно назвать настоящий возраст. Если б не наметанный глаз Флай, моментально определившей вмешательство пластической хирургии, то девчонка показалась бы... ну, реально девчонкой. Лет шестнадцати. Глянцевая маска сдвинута на макушку, тело упаковано в бронированный костюм — карбоновое волокно перемежается более крепкими полимерными накладками. Несколько оттенков розового с вкраплениями белого. Сначала Флай не может понять, где же здесь начинаются модификации, но потом девчонка бессознательно разминает запястье, и кисть руки делает оборот в 360 градусов.

— Это Евгения, — говорит Рома, вновь улегшись на дне кузова. На бок, чтобы не давить на больной затылок. — И, Евгения, помолчи, пожалуйста. Башка сейчас взорвется.

Но она действительно не может молчать — или не хочет. Ее дыхание сиплое, рассерженное и громкое. Трудно понять, это следствие неудачной хирургической операции или просто злость.

— Вы бы видели, как эпично вы врезались, — недовольно говорит Евгения, больше для себя, чем для них. — Я, черт возьми, собираюсь наложить на этот ролик закадровый смех и издеваться над вами всю оставшуюся жизнь.

— Это была его идея, — автоматически откликается Флай, складывая руки на груди.

— Это была моя идея, — соглашается Рома. — Блестящая идея, разве что немного... непродуманная.

Флай закатывает глаза, повторяя гримасу Евгении, — и отношение к идиотской выходке как-то сразу роднит их.