Так что птицы полетят подробные,

А подол знакомый расплывется.

Вот сижу и тайно примеряю,

Как себя осваивает взгляд,

Где зрачок нечеловеческий вживляют,

Будто лифт и лестницу роднят.

* * *

Как рабыню-туземку уводят в полон,

Удивляясь на кожу и кольца в носу,

Так на проданной даче – немилые люльки

И похабные женки гуляют в саду.

Не пойду, подкрадяся, за забор заглядеть,

Чьи там пятки мелькают и музыка хлещет,

Чтоб ее, как раскаявшийся обольститель,

Не хватать за рукав, и ступени-перила

Не тянуть, причитая, к губам.

* * *

Были б деньги, покупала бы одне

Я с духами махонькие скляницы,

Нюхом чуяла, которая приглянется,

Ворковала бы над ней

Не за тем, чтоб капельную жидкость

За уши втирать, а чтобы тело,

Мелко дергаясь, как под коленом жилка,

От дремучей жадности лютело.

* * *

Еда на цвет творожна и мясна,

На ощупь вроде доли несвоей:

Сперва заманчива и неясна,

Но беженцем ютится на столе.

Зачем лечу, как щука на блесну,

На всякую нелестную покупку,

И зажимаю денежку в плюсну.

И, распустясь, одергиваю юбку?

Аж до дому еще не добредя,

На ближней лавке развернуть искомое,

Поморщиться, едва ли разглядя,

И вежливо нести, как насекомое.

* * *

Как голову – в торбу с овсом ли, в ушат,

Простуда недлинная тонет в ушах,

И, как ни гнушаюся этими шорами,

И в горле царапает, и ноет в коленках.

Себя ли не бросить, как мокрый платок,

И лишь любоваться, как платья повисли,

В которых могла б отводить локоток,

Теперь для души от души ненавистный.

Как рыхлую грядку, вздымая кровать,

Огромным початком сырым и бессонным,

В горячей перчатке лежать-упревать

С целебной таблеткой во рту огорченном.

* * *

Как бы ни лить дождю, виден вокзала кров,

Дремлющих бабок ряд, смятых ромашек сноп;

Свечи горят в цветах, стеклянных во коробах;

Тучные барышни переминаются.

Синие вон размыты огни, долгий гремит состав,

Темный бредет солдат. – Чуя свободу,

Сладко мне разминать некий души сустав,

Как попрошайка, к тебе жаться и кланяться.

* * *

На перилах, вынесенных в ельник,

В ветках налетевших, при луне,

Захмелевшее жужжит охвостье,

Кровопийствуя по всей моей длине.

Что ли, я как лампочка горю?

Или просто я хозяин хлебосольный:

Этих тварей досыта кормлю

И беседой потчую застольной.

* * *

Грелку лирой на живот кладу

И полеживаю в одеялах,

Будто драгоценности краду

Или документы потеряла.

Лестно поутру не подниматься,

Псом ворочаться во конуре

И вполгорла, нежно откликаться

Бульканью в резиновом нутре.

* * *

Синенькой с пламенем – ах, красота! —

Ткани купила бы на сарафан,

Зная: вовек не сошью, и, едва надоест,

Первой же гостье отдам в первые руки.

Сколько кружавчиков мне на передник

Чудных нашила подруга!

Рыбу ли чистить в таком? Знаю, смутясь:

Крошки смести со стола – и то неудобно.

Разве на стенку повесить, и, сидя, глядеть,

Ждать, кто раньше устанет, глаз ли, узор.

Сумку едину желаю из кожи свиной —

Пазуху жаркую для жалобной жизни.

Часть вторая

О льве и медведе

Лев в пустыне, медведь в берлоге.

Лев при гриве, медведь в малине.

Лев из царей, медведь из чащи

Встретились на дороге.

Лев кружится, как подсолнух.

Лев ревет в полях просторных.

А медведь пригорком бурым выпятил башку

И сидит как рыболов на бережку.

Лев и бесится, и вьется, а медведь молчит

И внутри его гармоника ворчит.

О бледности

Так она бледнела, что ни утро,

Будто воду из нее лакали,

И сидела на балконе утло,

Подпирая щеки кулаками.

Цвет с нее слезал, как позолота:

То над глазом грянет, то в предплечье,

И ее водили на заводы —

Подрумянить у плавильной печи.

Вылиняв, она стянула платье

И распалась на шнурки и прутья.

О воде

Там страшные есть адмиралы.

Матросы составили круг

И смотрят, как зреют кораллы

На пальцах раскинутых рук.

Суставы в щитках перламутра

И в клетке щебечут грудной

Крылатые рыбки-амуры.

И мягко песчаное дно.

Чуть фосфором вспыхнут сигналы

В прослоенных влагой снастях,

Матросы бегут в арсеналы

И дудки без звука свистят.

Подводные флоты в пучине

Послушно встают на места

И лодочку в моря морщине

Подхватывают под борта.

Распущена, витиевата,

Врачиха из пансионата

Спускается свысока —

Как снег на лицо моряка.

И это в бездонную бочку

Волны погружает зубец

Эскадре желанную дочку,

Уловленную, наконец.

О толстухе

Толстуха сидит над ручьем,

Молодыми ногами суча,

Сияя крахмальным бельем,

Разогретым кивая плечом,

Ждет королевича.

Как далеко до деревни!

Как на припеке темно…

Нависая, деревья

Стрекочут веретеном.

В корзине наливка, бутыль молока,

Козий сыр и белый хлеб.

До рассвета от старого жениха

Толстуха пряталась в хлев.

И ветхое кружево – завесить лицо,

Когда на мизинец натянут кольцо.

Она не вернется домой!

Она налегке, без поклажи.

Когда же

Раздастся условленный свист?

Отстиранных юбок висят паруса,

Меж пальцами ног пробегает ручей, и

Она содрогается, точно качели,

Готовые вывернуться в небеса.

О близнецах

Близнеца близнец торопит,

Поезд утренний гудит,

Ну а тот едва ли к стенке

Повернется, томный, квелый.

Близнецу близнец умильно

Кудри чешет, щеки гладит,

Ну а тот, смежив ресницы,

Поддается без ответа.

Близнеца близнец качает,

Говорит и раскричится,

Губы алые скривит,

По щеке его ударит, —

Опрокинувшись в подушки,

Брат лежит, не шелохнется.

Порошком зубным, сыпучим

Близнецу близнец подкрасит

Переменчивые веки,

Руки сложит на груди,