Читаем Проснись в Никогда полностью

И побежала на карьер.

К счастью, я думала лишь о своем решении переспать с Джимом и забыла телефон в ванной комнате, на раковине. Видимо, полицейские, сняв данные с вышек мобильной связи за ту ночь, когда погиб Джим, обнаружили, что мой мобильник не покидал пределов общежития, и заключили, что у меня есть алиби. Впрочем, даже в случае допроса меня вряд уличили бы во лжи. Никто и никогда не подвергал сомнению мои слова.

А зря.

Я добралась до карьера в четверть первого. Джима нигде не было. Он еще не появился. Ночь была прохладной, небо – ясным, ярко светили звезды. Мы всегда встречались внизу, у вышки, и вместе забирались наверх. На этот раз я поднялась первой. Хотелось все подготовить, сделать ему сюрприз. Мне не терпелось поскорее увидеть его, забыть все наши разногласия, чтобы все вновь стало так, как в начале. Но одновременно я боялась – боялась снова оказаться вместе с ним, боялась собственных сомнений. Поднимаясь, я обратила внимание на то, что часть гвоздей, при помощи которых держались деревянные ступени, разболталась. А кое-где гвозди вообще отсутствовали, особенно на самом верху, там, где лестница крепилась к порогу.

На полпути я остановилась. Руки тряслись, и к тому же на левой голени незаметно для меня появилась жуткая кровоточащая ссадина. Я была похожа на освежеванного опоссума. Пришлось спускаться – мне не хотелось показываться Джиму в таком виде. Я не только ободралась, но еще и запыхалась. Уродина. Никакого сравнения с Видой Джошуа, роковой красавицей. Надо было возвращаться в общежитие – единственно правильное решение.

Почти добравшись до земли, я вновь остановилась. Трусиха, размазня! Сколько можно жить pianissimo, по выражению Джима? Почему я всегда так боюсь того, что со мной происходит? Я снова двинулась вверх. «Carpe noctem!» – так обычно кричала Уитли, когда очертя голову бросалась в очередную авантюру. «Живи сегодняшней ночью». Ну а я чем хуже? Когда я добралась до кабинки, то заметила, что некоторые из гвоздей, на которых держались ступеньки, дребезжат.

Я запалила свечи, потом разожгла керосиновую лампу на старом деревянном столе, где были вырезаны инициалы десятков учеников Дарроу. Расстелив на полу плед, я разделась, легла и стала ждать.

Вскоре до меня донесся голос Джима. Он разговаривал сам с собой. Язык у него заплетался.

Я вскочила на ноги, завернулась в плед, подобралась к выходу и выглянула наружу.

Джим был уже на полпути к кабинке. Пьяный, он размахивал рукой и что-то напевал себе под нос. Это были слова новой песни из его мюзикла. Слова, которые сочинила я.

– Древо в темноте растет. В замке кто приют найдет? Где мне предел, где мне прозренье? Смертельный яд мне даст забвенье.

Пробормотав что-то еще, он полез дальше. Я вернулась обратно на цыпочках и легла на плед. Через несколько секунд он будет здесь. И все случится. При этой мысли я почувствовала странную пустоту внутри. Я поступаю не так, как надо. Это совершенно очевидно. Нужно было держаться подальше от Джима. Спала бы сейчас у себя в комнате.

Тут послышался грохот, а за ним – крик Джима.

Я вскочила на ноги. Три ступеньки у самого порога обломились. Джим держался из последних сил. Он пытался уцепиться за следующую ступеньку, но не мог до нее дотянуться. Каким-то чудом ему удалось вытянуть ногу так, чтобы упереться ступней в скрещенные балки, поддерживавшие опоры вышки.

– Би? – Он вскинул голову. Лоб его блестел от испарины. – Боже, Би! Слава богу! – Он протянул мне руку. – Помоги мне.

Мои ноги приросли к полу. Лицо Джима исказилось.

– Беатрис! – заорал он. – Да что с тобой такое? Помоги мне! Беатрис!

* * *

Что произошло в эти четыре секунды?

Я никогда этого не узнаю.

Все случилось слишком быстро. Я видела Джима. И при этом не могла сдвинуться с места. И не могла дышать.

Я от всей души хотела бы сказать, что испытывала лишь панику, но это было бы неправдой. К панике примешивалось кое-что еще. Подленькая мыслишка, промелькнувшая в голове. Я понимала, что если втащу Джима в кабинку, то никогда не освобожусь от него. Возможно, Марта была права. Возможно, дело было в стихах, которые он забрал у меня, в альбомах, которые я положила перед ним после того, как он, рыдая, стал приговаривать, что никогда не сравняется с отцом, что для него все кончено, что все его мечты пошли прахом. Я залезла в свой шкаф и отдала ему все мои саундтреки – одиннадцать тетрадей со стихами и рисунками, над которыми трудилась всю свою жизнь, – по той простой причине, что, лишь работая над ними, я была собой. Возможно, дело было в том, как Джим взял их – фыркнул, будто я дала ему ручку, хотя знал, чем они были для меня, что значили для меня, и принялся переписывать стихи к себе в блокнот. Возможно, я подозревала, что, если Джим с такой легкостью забрал написанное мной, он способен забрать и все остальное?

Я колебалась лишь одно мгновение. Потом опомнилась, бросилась к нему, легла на живот и, крепко упершись в проем ногами, чтобы не сорваться, протянула ему руку.

Но было поздно.