ГЛАВА ПЯТАЯ

Таких вершин, как в первый раз, им в своих встречах достигать больше не удавалось. К тому же сами эти встречи, целиком и полностью зависящие от расписания тренировок Нэнси, стали повторяться с регулярностью, более подходящей для курса диеты или медицинского лечения; вскоре они и выродились в лечебные процедуры. Римини и Нэнси встречались в вестибюле клуба до занятий, здоровались, чуть стесняясь — как и подобает учителю и ученице, вместе занимающимся физическими упражнениями; Римини действительно сугубо формально чмокал Нэнси в покрытую слоем штукатурки щеку, а она изо всех сил впивалась ему в запястье наманикюренными ногтями. Римини не успевал и охнуть, а Нэнси уже тащила его в женскую раздевалку — пустую в ранние утренние часы, и спустя две минуты они набрасывались друг на друга. Нэнси упиралась спиной в свой открытый шкафчик, запрокидывала голову так, что касалась затылком полочки, и закатывала глаза; Римини же держал ее за талию и делал свое дело — старательно, но при этом без лишних эмоций — под пристальным взглядом мужа Нэнси, фотография которого была приклеена изнутри к дверце шкафчика и всякий раз оказывалась на уровне глаз пыхтящего Римини. Иногда очередность менялась — сначала тренировка, затем секс. Если Бони прогуливал, Римини, выждав положенное время, отправлялся прогуляться по территории клуба, рассеянно глядел по сторонам, старался привести свои чувства в равновесие и не злиться на нерадивого ученика; тем временем Нэнси, с бокалом в руке, наблюдала за ним с террасы клуба; ее взгляд пылал неутоленным желанием. Римини шел своей дорогой, а она начинала идти своей — при этом Римини всячески делал вид, что траектория его движения от Нэнси никак не зависит, но почему-то неизменно натыкался на нее где-нибудь в районе центральной лужайки или выхода из клуба. Очередной сеанс проходил либо в машине, стоявшей в тени деревьев на огромной и пустынной в это время дня стоянке, либо в сарайчике с лопатами и граблями; клуб, по всей видимости, не слишком дорожил своим садовым инвентарем: даже Римини без особого труда открывал простенький замочек, висевший на двери.

Лишь два действительно значимых эмоциональных момента сохранились в этих встречах от первого раза: Нэнси все так же впивалась ногтями в его руки, а ее взгляд по-прежнему пронзал Римини, как булавка бабочку. Во всем остальном эти сексуальные упражнения ничем не походили на вспышку неудержимого желания, которая впервые свела этих двоих. Секс, которому они предавались в клубе, был чисто физиологическим отправлением организма, необходимым для нормализации работы гормональной системы; регулярность этих терапевтических сеансов была, несомненно, положительным фактором — дважды в неделю, хоть сейчас включай в какое-нибудь статистическое медицинское исследование. Римини себя не обманывал: не он завоевал эту женщину, а она получила его себе в пользование; он был не субъектом, а объектом. Он пытался компенсировать унизительность этого положения своей сексуальной энергией — но и здесь прекрасно отдавал себе отчет в том, что та вершина наслаждения, на которую он сумел поднять Нэнси в ходе их первой близкой встречи, была достигнута ею не благодаря его темпераменту, очарованию или опытности: то, что произошло между ними там, на кухне, было спровоцировано чем-то — или кем-то — другим, тем, что существовало в ее жизни задолго до появления рядом нового инструктора по теннису. Он был выбран просто потому, что оказался рядом. Но свою пассивную роль он покорно исполнял — как человек, который, невнимательно прочитав контракт, подписывает его, а затем обнаруживает, что круг его обязанностей шире, чем он думал, — но винить в этом ведь некого. Параллель напрашивалась сама собой: Римини казалось, что эта нагрузка, не столько эмоциональная или психологическая, сколько физическая, входит, в соответствии с неким неписаным соглашением, в его обязанности тренера. В общем, он не сопротивлялся и воспринимал секс с Нэнси как нечто неизбежное и обязательное — не то чтобы неприятное, но и не доставляющее особого удовольствия.