Читаем Прощание с телом полностью

А что мне было выбирать, я знал этого фигляра еще с его пяти лет, они жили напротив, он без конца развлекал нас какими-то сомнительными куплетами типа: «Папа наш давно в командиро-воч-ке, и не скоро будет дома он. А когда приходит дядя Во-воч-ка, мамочка заводит патефон», и так далее — ария младшего сына из оперы «Трудное детство». За это и все остальное его в отчем доме звали Паршивцем, а мы — Шаляпиным. Репертуар его был неисчерпаем, и мы только диву давались, откуда маленький мальчик набирается глупостей: не мать же с бабушкой сочиняют ему «Пошла я раз купаться», или «Томатный сок»? Не иначе, думали мы, к ним и вправду заходит некий весельчак и балагур, с которым мама танцует ночные фокстроты в лунном саду. А пока дети не спят, он играет им на рояле и поет всякие песенки, не вынимая изо рта папироски: «Тра-та-та, тра-та-та в синем море, тра-та-та, тра-та-та на просторе, тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та!» — наверно, бывший моряк. Пианино у них время от времени брякало по вечерам, впрочем, у нас тоже, но утром и днем. И мы жалели его — этого несчастного сына легкомысленной матери, никогда не прогоняли, хотя совершенно непонятно, почему он за нами таскается хвостом: наших увлечений Паршивец никоим образом не разделял, а мы копали патроны, собирали на пляже стеклянные шары, исследовали явления заката над морем и тумана в пойме, строили флюгера. Похоже, из-за Аньки — в ее присутствии он даже переставал кривляться.

«Как — замуж вышла? — вытаращился Борька, когда я попытался объяснить ему странности Анькиного поведения. — Не может быть! Я же ее совсем недавно видел — лет семь, или сколько, перед отъездом, — у нее и в мыслях такого не было!» Ну да, не было! Да уже, наверное, десять лет назад она всех называла по имени своего научного руководителя — Николаями Васильевичами, тоже была неадекватная и водку пила без закуски, мы с тем же Бориской еще над ней прикалывались, называя друг друга Колями. «Фу-у, дураки какие», — сердилась она, а мы отвечали: «Отнюдь, лишь бы вам было удобно, сударыня!»

«Понятно, в общем: в этом доме жил Радищев, а теперь — Лука Мудищев! Ну, раз так, — сказал Борька, — тогда я начинаю себя губить. Зачем жить, когда ничего не светит? Смотри, что у меня есть, купил в дьюти-фри, исключительно для нее, хотел посвататься, — и выволок из внутреннего кармана жилетки здоровый ботл. На этикетке стояло: Poteen, 140 pruf. — Помнил ведь, что она виски любит, собрался было взять гленфидиш сингл, но этого добра и у нас хватает, а такого — хрен найдешь. Давай стаканы!»

Я посмотрел на солнце: было от силы начало четвертого, я еще толком ничего не ел, подумаешь, какой-то салат и три ломтика копченой форельки — то есть практически ничего, а потому я, на правах старейшины, распорядился по-своему: идея хорошая, но сначала примем на зуб, тяпнем по стопочке-другой-третьей чего-нибудь нашенского, а эту — уже на сладкое — со льдом, с сигарой. И Бориска согласился, поворчал, но согласился, потому что тоже сообразил простую вещь: ну выхлебаем мы эту ваксу за полчаса, ну — за сорок минут, и что потом? Будет всего пятый час — вся жизнь впереди, второй такой семидесятиградусной игрушки у нас нет, и нам придется догоняться обычной, то есть пойдем на понижение, а это никуда не годится. Мы так не делаем, точно так же, как не останавливаемся на полдороге.

«Ну, ты там не спеша приходи в себя, — мысленно обратился я к своей возлюбленной куропаточке, — а мы тут чего-нибудь перекусим — у меня почему-то после излишеств зверский апетит, — и я приду к тебе под крылышко. Смотри, не шали без меня. Знаешь, давай отныне все удовольствия делить поровну, а в разлуке себя изнурять». И я попросил себе уху из миноги с кислой капустой, поросячьи ножки с горохом и салаку в молоке. Борька же, очевидно, приняв мой выбор за жест политкорректности и не желая отставать, потребовал копченого угря, кровяной колбасы, местной водки, от чего даже у меня побежали мурашки.