Читаем Прощайте, скалистые горы! полностью

— Родился я в рыбацком поселке Талахти, на берегу Баренцева моря, — начал он с охотой рассказывать о себе, и разведчики заметили, как оживилось его обросшее усталое лицо. — Там, а больше в море, я прожил тридцать два года. За год до немецкой оккупации женился. Потом у нас родился сын… Где они сейчас?… Старый и малый на побережье Варангер-фиорда знали Роми Реймо. Я ведь был чемпионом Норвегии по плаванию на дальние дистанции. Но спорт ушёл в прошлое. Быть чемпионом нынешней Норвегии — позор… В минувшем году почти не стало нашего Талахти. Рыбаки не выполнили налога. Тогда немцы набили машины здоровыми мужчинами и женщинами, как ящики — селедкой, и с тех пор я скитаюсь один без семьи. Работал на ремонте дорог, был грузчиком в порту Осло, а оттуда нас несколько человек отправили на остров Шуршэйа в Осло-фиорде. Здесь я тоже работал грузчиком на больших немецких военных складах. 31 августа произошёл большой взрыв на складе боеприпасов. Что-то ужасное случилось на острове. А тут ещё, говорят, покушение на Квислинга было. Начались аресты. Схватили и меня. Камеры забили народом, день и ночь допрашивали, били. Потом меня и ещё два десятка человек отправили в лагерь Лиинахамари, а оттуда в другой — поменьше, около той батареи, на стройку. Камни таскать мне не пришлось. В первое же утро опросили арестованных, кто умеет переплетать матрацы; один чудак, видимо, в шутку указал на меня. Вот в этом доме я и работал, пока вы не освободили.

Реймо замолчал, но Ломов всё смотрел на него и мысленно представлял себе сотни тысяч таких же простых людей Норвегии, с такой же судьбой, которые так же радостно встретили бы русских освободителей. Потом Ломов начал пересказывать разведчикам эту короткую и горькую историю, а Реймо рассматривал моряков, сильных, спокойных, так смело идущих по тылам врага всё ближе к его родине. Он не знал, куда идёт отряд, но о многом догадывался. Он хотел попросить автомат, который отобрали у немца, хотел быть воином этого небольшого отряда, мстить открыто, с оружием в руках, но решил, когда потребуется, разведчики сами дадут это оружие.

— Фашиста оставить здесь надо, — посоветовал Реймо, когда Ломов закончил рассказывать. — Он сильно мешает вам. Можно? — Реймо посмотрел на немца, и у него скрипнули зубы.

Немец не выдержал взгляда норвежца и виновато опустил глаза.

Ломов отрицательно покачал головой и задумался. Немец действительно — обуза, особенно, когда придут на Леастарес, его нужно будет охранять, а людей и без того мало. Что делать с ним при отходе?

— Роман чего-то просит, товарищ лейтенант? — спросил Чистяков, дав норвежцу русское имя.

— Да. Просит разрешить похоронить немца.

— Хоронить — не хоронить, а запрятать куда-нибудь надо, — проговорил Борисов.

— А что с ним нянчиться? Сколько он, поди, жизней-то загубил? Вы бы спросили его, товарищ лейтенант, — сурово вставил сапёр Драгунов.

— Жди, откроется он тебе, — сказал с расстановкой, тоже окая, сапёр Чупин.

И Ломов начал снова допрашивать пленного. Фашист, видя, что его не только не убивают, не бьют, но даже накормили, повеселел, охотно отвечал на вопросы.

— Нет, я никогда не стрелял в русских. Я и на передовой не был. У наших солдат паршивое настроение, фюрер приказал держать фронт, а мы рассчитывали уехать в Германию… Я доволен, что закончил войну. Думаю, теперь увижу своих детей, когда повесят Гитлера.

Ломов перевёл ответы немца и больше не спрашивал. «Обстановка подскажет», — решил он и приказал Шубному связать пленному руки и не спускать с него глаз.

— При малейшей попытке к бегству похороним здесь, — добавил Ломов, укладываясь спать. Он вспомнил домик у речки, где захватили пленного, представил себе, какой там произошёл переполох, когда обнаружили, что исчезли немец и норвежец. Конечно, обнаружили пропажу шлюпок, а может быть, сейчас организовали и поиски по реке. Ломов укутался с головой, решив: «Какое мне дело до того, чего они там думают? День поищут, а мы ночью будем у цели».

После обеда сменившиеся с постов наблюдатели доложили Ломову, что вокруг не появилось ни живой души, нигде не замечено ни домика, ни землянки. После вахты разведчики повалились спать. Уснули Ломов и Реймо. Бодрствующий Громов охранял немца.

Стояла тишина. Сладко похрапывал Чистяков. Громов широко зевнул. Его клонило ко сну. Он вынул клинковый нож, стал точить о камень и вдруг подскочил, будто обрезал себе палец. По спине прошёл холодок. Там, где только что лежал пленный, валялась спутанная веревка. Громов бросился бежать по узкой лощине, единственному направлению, в котором мог уйти немец, но след его уже простыл. Громов не чувствовал, как падал на камни, царапал себе руки и снова бежал. После безрезультатных поисков вернулся к своим.

— Немец! Ушёл немец! Товарищ лейтенант! — виновато повторял Громов, расталкивая спящих.

Разведчики повскакивали с мест, готовые броситься на поиски, но Ломов остановил их, подошёл к Громову и спросил:

— Когда?!

— Только сейчас! На глазах сбежал. Я хотел… добежал до обрыва…

— В каком направлении?!

— Не знаю. По лощине, больше некуда.