Читаем Прощай, Грушовка! полностью

Зашипел примус, на сковороде жарилась яичница на сале. Глаша бегала из комнаты на кухню, хлопала дверью, как хозяйка. Значит, пришел Ганс. Выпив шнапса, Ганс запевал тонким, писклявым голосом. Глаша ему подтягивала.

Мне противно было слышать этот «концерт», а Витя почему-то веселился. Я ложусь на бабушкину кровать и закрываю голову подушкой, не хочу слушать противное пение.

Утром из комнаты Глаши доносятся совсем другие звуки.

Ганс плачет, Ганс рыдает, Ганс не знает, что его ждет.

Вчера за десяток яиц отдал партизанам танк. Он не может успокоиться, бегает по комнате взад и вперед, рассказывает, как это случилось.

— Кто бы мог подумать?! Эти бандиты приехали на «опеле» в немецкой форме! Обер-лейтенант, красавчик, и трое солдат-танкистов. Предъявили документы. Все как полагается — печати, подписи. Только я говорю им: «Заправлять танк не буду, рабочий день кончился. Приезжайте завтра утром». Обер-лейтенант похлопал меня по плечу, улыбнулся: «Исправный танк нужен фронту сегодня, а не завтра. А за то, что задержу тебя на работе, так и быть, получишь десяток яиц, еще тепленьких. Пятнадцати минут хватит заправить танк? Исполняй приказ!» Делать нечего. Я верный солдат фюрера. Разве я мог не выполнить приказ офицера? Заправил танк горючим и открыл ворота. Они отдали мне десяток яиц, сказали «хайль Гитлер», сели в танк и уехали. А за городом подожгли танк. Я налил полный бак горючего! Разве я думал…

Ганс замолчал, еще быстрее затопал по комнате тяжелыми сапогами. Через час за ним пришли.

Будущая помещица плакала. А Вите почему-то опять было весело. Ганса отправили на фронт. В нашем доме стало легче дышать.

22 июня. Сегодня ровно два года, как началась война. У фрицев праздник, и они ради такого дня устроили себе выходной. Вите не надо идти в мастерскую. Из гильзы от патрона он мастерит зажигалку. Гляжу, как ловко он водит напильником, прилаживая к гильзе маленькое колечко.

Я вспомнила, как еще два года назад любила играть с мальчишками в войну. До чего же я была тогда глупая! Я так хочу, чтобы война поскорее кончилась, чтобы прогнали фашистов! И ночью можно будет спать спокойно, не прислушиваясь к тяжелому топоту сапог на лестнице. И можно будет учиться в школе, идти куда захочешь, не опасаясь, что тебя схватят на улице и увезут на каторгу в Германию. Два года перед глазами у меня пепелища, уже поросшие травой. Черные, обгоревшие коробки домов, одинокие и молчаливые. И как памятники посреди пепелищ возвышаются обгорелые печи.

Я не представляла себе, какими долгими могут быть два года…

Отец и Витя слушают радио. Бабушка спит. Мама шьет, а я помогаю ей, подшиваю подол платья. По радио идет передача из театра, говорят о каком-то «союзе» белорусской молодежи. Молодежь, вступившая в этот «союз», должна стать «солдатами новой Европы».

Так сказал Вильгельм Кубэ — «крестный отец» этой организации.

— Зачем ты слушаешь эту болтовню? — сердится мама.

— Хочу узнать, для чего создают этот «союз».

— Все тебе нужно знать.

— А как же! — подмигнул мне отец. — Завертелись фашисты, заерзали, за молодежь принялись.

— Непонятно ты говоришь, — сказала мама.

— Речь идет о националистической организации молодежи. Крестный отец — главный фашист. Ха-арош союз. Непонятно говорю? Могу объяснить. Молодежь куда смотрит? В лес, на партизан. Она с ними и в делах и в помыслах. Фашисты хотят отвлечь молодежь. Верно я говорю, Витя?

— Так. Но, я думаю, ничего у них не выйдет.

— Правильно думаешь, сынок. Силы фашистов на исходе, вот они и пытаются перетянуть молодежь на свою сторону. За кем пойдет молодежь, за тем и будущее. Вот и стараются… «союз» придумали.

На другой день в поселке заговорили о взрыве в театре.

— Фрицы сами подложили мину, — говорили одни.

— Нет, партизаны хотели убить Кубэ, — говорили другие. — Кубэ должен был прибыть в театр и выступить перед спектаклем. Взрыв произошел во время спектакля.

— От взрыва обвалился потолок, и все, кто сидел в зале, погибли.

— Мину подложили под ложу.

Никто ничего толком не знал. Потом пошли слухи, что все это немецкая провокация. И Кубэ в театр не приехал. И все фашисты были заранее предупреждены. И даже у входа, рядом с контролером, фашистская охрана следила, чтобы немцы не попали в театр.

В газете, которую принес Витя, было напечатано фото, сделанное во время взрыва.

— И они еще, собаки, лгут, будто мину подложили партизаны, а сами послали своего фотографа снять взрыв. Сами подложили, сами взорвали, сами сфотографировали. Вот собаки! Крокодиловы слезы проливают! — Отец с возмущением отбросил газету.

Утром к нам прибежал Нелин брат Леня. Он все время плакал и пытался что-то объяснить. Мы поняли только одно: Неле совсем худо и она умирает.

Я побежала к Неле. Бежала так быстро, как будто от этого зависела Нелина жизнь.

Нелина мама открыла мне дверь. Лицо ее опухло от слез, глаза красные.

— Нужен спирт, очень нужен спирт, — сказала она.

Я прошла в комнату. Нелина мама принялась лихорадочно выбрасывать из шкафа все, что удалось сохранить в течение двух лет войны.

— Где Неля? — спросила я.

— В больнице. Она вся обгорела. Нужен спирт.