Читаем Прощай, Грушовка! полностью

Славка рассказывал и водил пальцем по столу: тут — пирамиды для оружия, тут — столовая, тут — колодец.

Он не хвалился. Он был поражен подготовкой партизан к бою, его восторг невольно передался и нам. Я, Витя, и отец следили за его пальцем, будто наш стол и был тем островом посреди болота.

— Нас предупредили подпольщики Минска и Узды. Дали нам пулеметы, боеприпасы. И наши боеприпасы из тайника тоже пригодились. Фрицы думали выкурить партизан огнем из минометов и пулеметов. Не ожидали получить отпор. Одну атаку мы отбили, вторую… десятую… Двадцать одну атаку отбили за восемь часов. Против нас пускали танки, артиллерию. Ничего не вышло. Пришлось немцам отступить. Им не на чем было вывозить своих убитых и раненых. Сотни их там полегло. А наших шестеро. После боя мы их торжественно похоронили.

— Наверно, командир у вас военный, — сказал Витя.

— Капитан, — вздохнул Славка.

— Неужели погиб? — Витя даже вскочил из-за стола.

— Нет, ушел на соединение с действующей армией. Половину партизан с собой увел.

— Жаль! Тут командиры такие нужны.

— Он военный, знает, что делает. У нас его заместитель за командира остался. Только теперь мы все с острова ушли. Нельзя там сейчас быть. Пока нельзя. — Славка посмотрел на меня, о чем-то вспомнил и вдруг сказал: — А я пулеметные ленты подносил и воду. Без воды пулемет может расплавиться.

— Я больше не могу так жить, — сказала мама, — у меня голова пухнет, как подумаю, чем вас кормить. Люди ходят в деревню, выменивают даже сало. А мы уже забыли, как оно пахнет.

И мама начала собираться в дорогу. На последние выменяла несколько пакетиков сахарина, краски, дрожжей. Мама достала из шкафа Витины штанишки, рубашечки, мои старые платья. Все перестирала, выгладила, чтоб выглядело поновей…

Лёдзе, нашей соседке, кто-то сказал, будто в деревне чуть ли не даром можно достать хлеб и сало. Лёдзя откуда-то раздобыла документ, аусвайс, где было написано, что она, Леокадия Нечипорович, работает на бирже в Минске и едет в Барановичи в гости к родственникам. С таким документом можно было смело отправляться в дорогу.

Я попросила маму и меня взять с собой:

— Тебе тяжело будет тащить продукты из деревни.

Лёдзины девочки остались у нас. А мы втроем тронулись в путь.

С тех пор как Минск был оккупирован, я впервые вышла из города. Мы шли к Брестскому шоссе.

Был уже конец сентября. Рожь убрали. Опустевшее поле наводило уныние. По обе стороны дороги валялись разбитые, заржавевшие машины, пушки без колес. На взгорке виднелись могилы с крестами и немецкими касками. Значит, тут был бой. После боя дорогу, видно, расчистили: разбитые машины и орудия сбросили в кювет.

Березки стояли голые, и только на дубках еще держались желтые и красноватые листья. Ветер рвал их, теребил, но они держались стойко, точно хотели сказать: «Мы ведь не какие-нибудь листья, мы листья дуба».

Идти было не холодно. Но когда мы останавливались, чтобы передохнуть, ветер насквозь продувал наши тоненькие курточки. Приходилось спасаться от ветра за деревьями на опушке леса.

Мы боялись, как бы ночь не застала нас в дороге: в темноте трудно увидеть деревню, в окнах, как прежде, не светится огонь. Да и кто откроет дверь ночью? А мне не терпелось быстрее зайти в какую-нибудь хату, хотелось вволю поесть. Я представила себе, как одна съем целый чугунок картошки с салом и запью молоком. Молоко буду пить маленькими глотками, чтобы растянуть удовольствие и надолго запомнить его вкус.

И когда в стороне от дороги вдали показались хатки, мы обрадовались, будто нас там уже ждали с горячими пирогами на столе. Во дворе крайней хатки, возле приземистого сарайчика, стояла странная тачка: небольшая, с двумя огромными колесами. И я вспомнила разбитую, без колес пушку, валявшуюся у дороги.

Мы постучали в дверь одной хатки. Нам открыли.

— Может, пустите переночевать? Весь день в дороге, притомились.

— Ну, что ж, почему не пустить добрых людей?

— Мы добрые, добрые, — сказала мама, входя в хату.

Мы с Лёдзей тоже переступили порог.

В хате жила старушка с дочкой. Хата была небольшая, в одну комнату, почти четвертую часть ее занимала большая печь. От нее исходило тепло. Я прижалась к печи. Старушка сказала мне:

— Залезай на печь, погрейся, пока картошка сварится.

До чего широкая и просторная была печь! Там лежало ватное одеяло и подушка. На стенке висели вязанки лука, какие-то мешочки с травами. Запах трав, убаюкивающее тепло нагретого кирпича обволакивали меня. Я только успела подумать: «Зачем им столько лука?» И тут же уснула.

Ужинали без меня. Перед сном я выпила чашку молока, даже не почувствовав его вкуса.

Деревня, где мы ночевали, была маленькая, и наши гостеприимные хозяева посоветовали нам пойти в Городзею.

— Завтра воскресенье, там рынок будет.

Мы оставили немножко сахарина, наш общий гостинец, попрощались и пошли дальше.

До Городзеи добрались без особых приключений.

На рынке мама выменивала наше поношенное барахлишко на муку, яйца, сало. На все это я смотрела голодными глазами, и мне хотелось запастись едой надолго.