Читаем Прощай, Германия! полностью

Политотдельцы осуждающе покачали головой и засеменили к выходу, начпо Орлович матюгнулся и тоже вышел из казармы. А Эдуард в сердцах пнул стул, стоящий возле тумбочки дневального, и побрел ремонтировать недавно полученную служебную квартиру.

Неделя пролетела со скоростью экспресса. Громобоев велел солдатам покрасить с обеих сторон дверь, надраить мастикой полы, помыть столы и стулья, обновил подшивку газет, принес из дома шахматы. На этом косметика завершилась.

Комбат всю неделю хмурился и нервно курил, ждал повторного приезда генерала, начальник штаба Шершавников теребил свой большой нос и успокаивал Эдика, мол, ничего страшного, ну сошлют тебя обратно в Афган, так ведь это не страшно, не впервой, тебе ведь воевать привычно. Громобоев в ответ ухмылялся, часами размышлял, что можно предпринять, но умные мысли в голову не приходили. Делать было нечего, и, ожидая разъяренную толпу проверяющих, капитан привел в порядок документацию, ведь они в первую очередь сунут нос туда, полезут рыться в бумажках. На седьмой день его вызвал подполковник Орлович.

– Что будем докладывать? – спросил он Эдика.

– Доложите, что Ленкомната приведена в надлежащий порядок. Я сейчас велел подкрасить ножки стульев, вымыть пол, ну и вчера освежили побелку.

– А стенды?

– А что с ними? Наглядная агитация в соответствии с требованиями ЦК КПСС. Даже новое руководство повесил…

– Ого! – ухмыльнулся начпо. – Лихо ты, говори, да не заговаривайся!

– Портреты членов Политбюро вывесил, – поправился Громобоев.

– А я уже забеспокоился было, кто тебя знает….

Начальник политотдела снял трубку с аппарата и доложил в Политуправление округа о выполнении поставленной задачи. Дежурный ответил, мол, понял, передам генералу Никулину, и на этом разговор завершился.

Следующим утром в полк примчалась комиссия из округа и ретиво принялась «выкручивать» руки всем, но Эдику особо. Начпо собрал офицеров, положил фуражку на стол, выразительно повел глазами в ее сторону и сам же первым положил в нее червонец. Политотдельцы поняли, не маленькие. Эдуард бросил двадцать рублей, но его заставили добавить еще пятерку.

Застолье, конечно, вряд ли спасло бы Громобоева от скорой расправы. Выручило эхо войны – догнал второй орден Красной Звезды, который свалился как снег на голову. В канун празднования Дня Советской армии и Военно-морского флота СССР из управления кадров сообщили о награде и велели вручить в торжественной обстановке, пригласить школьников и армейскую прессу. Опять повезло!

Полк собрали в клуб, Громобоев пригласил бывшего подчиненного, Героя Советского Союза сержанта запаса из своего батальонного разведывательного взвода Юрку Жукова. Проверяющие политуправленцы были как раз на месте, и старенький полковник, кривя губы, бормоча что-то дежурное, лично вручил Эдуарду орден и даже обнял.

– С тебя причитается, капитан, – пробормотал ненавязчиво проверяющий, пожал руку и похлопал по плечу.

– Служу Советскому Союзу! – ответил Громобоев, сказал несколько слов благодарности правительству и сел на свое место.

Героический сержант запаса Жуков немного косноязычно поведал о том, как воевал батальон, ему долго хлопали, особенно бурно старались солдаты, а потом полчаса фотографировались с Героем. Затем торжественная часть плавно перешла в неофициальную: руководство и заслуженные боевые офицеры полка отправились в командирский зал полковой столовой на банкет. Эдуард решил проверяющих к застолью не звать, чтоб не давать повода наутро снять с должности за пьянство.

Командир полка налил полную кружку водки, положил в нее новенький орден.

– Пей, капитан! До дна!

Громобоев вздохнул, выдохнул, хорошенько отхлебнул и отставил кружку.

– Я же сказал – до дна! – не согласился полковник Плотников и велел допить.

Пришлось подчиниться. Затем пошли тосты сослуживцев, и далее было все как в тумане. Завершилось мероприятие полным провалом памяти.

Глава, в которой Эдик в очередной раз убедился, что армия – это большой сумасшедший дом.