Читаем Проселок полностью

Только детской коляски ему сейчас и не хватало! Чёрт бы их побрал, этих подвижников советской индустрии вместе со всем их убогим ширпотребом, бесправием, раболепством. Чем только не подкупали его! Чем не «подмазывали»! И чаще всего — так, на всякий случай, без нужды. Вывихнутый мир его собственной «деятельности» вдруг обнажился перед ним в своём уродстве; обожгло стыдом; как будто прилюдно содрали одежду и выставили на площади для поругания всяк желающим. Ещё этот бедняга, её муж… Подумать, так и он жертва их «славной отрасли»: ведь та «продукция», ставшая гробом для полутора десятков мальчишек-солдат и одного лейтенантика, должно быть, счастливого мужа и к тому грядущего отца, тот лёгкий, могучий, быстрый, бронированный дом на колёсах, что зовётся у нас ворчливо-ласково «бэтээр» и становится, похоже, привычным для всех «транспортным средством», — эта стальная коробочка обладает одним маленьким секретом: когда ей случается упасть в воду, она мгновенно тонет, не оставляя ни малейшей надежды на спасение содержимого, то бишь «личного состава», а если на касталийском языке — «человеческого фактора». Конечно, и мост повёл себя предательским образом — обрушиться в такой ответственный момент, в самый разгар боевых учений! Но, с другой стороны, всегда ведь и планируется «определённый процент», если так можно выразиться, «учебных потерь», которыми помимо сотен «рублёвых» миллиардов оплачивается наша «боевая мощь». Посмотреть с этой — прагматической стороны, то ведь кто-то ж должен был «закрыть» собой эти «генеральские проценты»! План — он на то и план, чтоб его выполнять. Бедной девочке просто не повезло. И не ей одной.

Вот так, подумал Альберт Васильевич, военные игры взрослых невежд (вероятно, общее состояние духа побудило его причислить к этим последним и себя самого) оборачиваются войной против собственных детей. Против народа. Он почувствовал, как непроизвольно сжимаются зубы — это был признак уж никуда негодный, свидетельствующий о пределе нервозности — при его-то всегдашнем конформистском благодушии.

В дверь опять постучали. Альберт Васильевич даже вздрогнул, потому что всё ещё стоял над этой никчёмной коробкой, брошенной у порога молодым носильщиком, и едва не додумался до того, что если суждено ему родить ребёнка, то уж он постарается спланировать так (насчёт планирования подобного где-то читалось им), чтоб непременно была девочка. Как ни воинственны были амазонки, а всё же матриархат, по всему, более гуманен, чем господство самцов, а у нас, добавил он мысленно, — и вовсе трутней (и опять в эту недостойную категорию включил себя).