Он выдернул из-под земли зачехлённый «калаш» и побежал туда. Не удовлетворённые хозяином рэкетиры уже разгромили лавку и готовились поджигать.

Отстрелявшись, выбросил автомат в заболоченный дренаж, пошёл к станции.

Он записал формулу справедливости, а вышло обыкновенное убийство.

Ахмед, что будешь делать после войны?

Они вернулись к дому. Мария с девочкой ждали у ворот. Чеченец не ответил. Риторические вопросы как бы не достигали его сознания. Митя и раньше замечал. После войны, с опозданием подумал, вся твоя оставшаяся жизнь будет — война.

Он знал это по себе. Бедная Тамара, в свои неполные тридцать поседевша, судится с властью, потому что из всех справедливых войн самая справедливая — война с властью. Власть — это природа. Государство, нация, церковь — это всё «природа». Над духом никто не властен. Вот о чём толковал Ницше. Но его не поняли.

Они молча обнялись.

— Извини, дорогой, если что не так. Возвращайся. — Ахмед помолчал. — Мне всё кажется, что я в чём-то виноват. Видишь, как плохо принял тебя.

Перестань.

Митя сел за руль, включил зажигание. Ахмед поцеловал дочку. Мадина забралась на заднее сиденье с узелком в руках.

— Когда тебя убивают, — сказал Митя, — всегда чувствуешь себя виоватым.

Рязанский конвой

Однажды играли в карты у доцента Кошкина. Не то чтобы время убивали, а так, разговорчики, коньячок… С пятницы на субботу. Обычай завели ещё в институтские годы. Позже, когда переженились, компания картёжная развалилась, но перезванивались и нежно поминали ночи, проведенные за «пулькой». А потом кто-то предложил: восстановить традицию.

Удалось. И теперь, к счастью, снова вместе — хоть и раз в неделю, а всё ж лучше, чем ничего.

Постановили не говорить о политике, а только о личном или о книгах, спектаклях, на худой конец про кино. Не так-то просто, но если постараться… Политика, мы сошлись, — мерзость. Не потому, что все политики подлецы, но все — люди, и каждый — более менее невротик и норовит свою тревогу заглушить властью и обладанием.

В тот раз обсудили сначала Поппера, полувековой давности, знаменитую, но только теперь достигшую до наших пределов «Диалектику» и согласились во мнении о совершенной непригодности достославного «диалектического метода» для серьёзной науки. Правда, поспорили немного: был ли Гегель мошенником или честно заблуждался, и как ни уклонялись, а не миновали извечного, проклятого вопроса — о судьбе России.

Саша Горфинкель, оптимист и тонкий аналитик, взялся доказывать, что российские «свинцовые мерзости», как ни крути, а «работают на прогресс» (чем немало всех удивил), и народ наш через свои страдания приобщён к трагедии человеческой истории так тесно, как и не мечталось ещё мировой культуре. Не будучи до конца понят, решил пояснить на собственном примере.