– Мне пора идти, мама, я позвоню.

– Ты же не можешь…

Могу, мама, я всё могу, еще как. Только не мешало бы поспать.

Покинув гостеприимное парижско-ливанское заведение, мы некоторое время бродили узкими кривыми улицами, то под гору, то в гору. Один раз Карла зашла в магазин, пообщалась там с неприятного вида людьми и купила пачку сигарет. Выйдя к набережной, она остановила такси, на заднем сиденье которого я заснул.

Глава 10

Когда растешь единственным ребенком семье, и никто не отбирает твои игрушки, остается уйма времени на выдумывание нелепых сюжетов, которыми не с кем поделиться. Лет в двенадцать я начал представлять себе, будто живу при тоталитарном режиме, жестоком и мрачном, как в комиксах. В таком месте, где все следят за всеми, опасаясь правды даже в мыслях. А у власти страшные отморозки-эксплуататоры, готовые отправить на смертную казнь за лишнее слово.

Себя я представлял последним приверженцем свободы посреди серых, на все согласных толп. Тем смельчаком, который обличит лживых правителей и первым бросит горящий факел в подвал с пороховыми бочками. Ну и далее по списку.

Забавнее всего было угадывать, кто из окружавших меня людей останется верен, не проговорится под пытками и пойдет со мной до конца. С каждым годом в списке оставалось все меньше имен. Отец обменял семью на прихоти кризиса среднего возраста. Маменька всегда была рада продать душу дьяволу во имя одобрения родственников и знакомых. Даже соседский пес предпочел бы истине миску корма, радостно тявкая и виляя хвостом. Один лишь Джей оставался до поры надежным человеком.

Мой друг-неудачник был первым, о ком я подумал, проснувшись солнечным днем в крохотной гостиничной комнате с бумажным абажуром и трещинами на потолке. Я лежал поперек кровати, застеленной жесткими, многократно стиранными простынями, и постепенно отделял явь, кажущуюся бредом обкуренного сценариста, от сна, где я пусть и падал в какой-то момент в холодную воду, но к счастью смазано, и не очень долго.

Джей сдал меня сначала полиции и федералам, а потом еще и Карле, которая, если я правильно понимаю, слегка помяла ему физиономию. Это значит, что больше нет в мире человека, которому можно доверять. Есть лишь родители, увлеченные, словно дети, игрой в собственный развод, и странная скрытная женщина, которая должна убить еще более странного мужика с жутковатой биографией.

Карла не говорила, что станет со мной, когда она его найдет. Не обещала отпустить на свободу. Но я просмотрел достаточно фильмов, основанных на реальных событиях, чтобы догадаться, какая судьба ждет парня, который слишком много знал. Флиртовать с информацией – даже опасней, чем спать в одной комнате с наемной убийцей на службе неизвестно у кого. Но думать об этом солнечным утром не хотелось.

– Ну как, – спросила Карла, – выспался?

Она стояла возле окна, полностью одетая, с сигаретой и картонным стаканчиком кофе в руках.

– А что?

– Ты проспал пятнадцать часов. Жизнь слишком коротка, чтобы разбрасываться временем.

«Особенно моя», – подумал я невольно.

– Нужно сделать тебе новый паспорт и достать компьютер. А еще у нас плохо с деньгами.

Я повернулся на спину, откинул одеяло и тут же укрылся снова. Здравствуй, утренний стояк! Сам я к нему привычен, но Карла может неправильно истолковать. Или наоборот, правильно. Не считая кровати, в комнате были только два стула и шкаф, а значит, она либо спала сидя, либо рядом со мной. Вот бы сейчас подумать о чем-нибудь отвлеченном, вроде предательства лучшего друга.

– Я купила тебе кофе, но он остыл. А еще шоколадку и новые носки, потому что твои, как бы это сказать…

– Я понял, понял.

Она отвернулась, и я прошмыгнул в ванную у нее за спиной. А потом мы отправились делать паспорт, уже второй за месяц.

На фотографиях у меня обычно такое выражение лица, будто я хочу кого-нибудь убить. Но Карла сказала, что это необходимо, поэтому пришлось забраться на неудобный вертящийся стул в полуподвальной студии с выкрашенными в черный стенами и раздражающе яркой лампой. Я старался не материться вслух, пока сухонький француз в обтягивающих брючках настраивал аппаратуру Он непрерывно что-то болтал, а Карла отвечала с обворожительной улыбкой. Я, конечно, учил французский, до того, как маменька перевела меня в еврейскую школу, но помнил сейчас одну лишь грамматику. Все двенадцать времен не могли развеять уверенности в том, что меня бессовестно обсуждают.

– Что он говорит? – спросил я у Карлы.

– Какая разница? Улыбайся, и это закончится быстрее.

– Не могу. Он мне не нравится.

Карла покачала головой.

– Хорошо, он говорит, что ты мог бы работать моделью.

– Это издевательство?

– Ни капли. Ты – именно то, что нужно. Высокий, худой, и смотришь волчонком, не пытаясь заигрывать с камерой.

– Он гей?

– Тебя это смущает?

– Теоретически, нет.

– Выдохни и успокойся. Арно делает изумительные поддельные паспорта, горячо любимые пограничниками всего мира.

Полчаса спустя мы вышли на улицу, оставив смазливому типу пачку денег и фотки моей угрюмой физиономии.

– Что теперь? – спросил я, надеясь втайне на сытный завтрак, можно снова «У Самира».