Читаем Прорыв под Сталинградом полностью

Но почти никто не смеялся – слишком уж сердце щемило от взгляда на него.

– И кстати, – произнес на прощание капитан, – командир дозволил по случаю праздника распотрошить неприкосновенные запасы… Может, хоть это вам чем поможет?..

Присутствующие горько усмехнулись. Матерь Божья, да все неприкосновенные запасы были давно подъедены!.. Когда стемнело, Бройер зажег свечи. Невиданные тепло и свет заполнили комнатушку. Огни отражались в серебристых нитях фольги и сияющих глазах шестерых солдат, молча глядевших на трепещущее пламя. Аромат воска и потрескивающих сосновых лап напомнил о родине, повеяло ее духом. Обер-лейтенант достал губную гармонику. Тихо зазвучали старинные рождественские напевы.

Солдаты вступали один за другим: зазвучал чистый, свежий тенор Херберта, за ним слегка дрожащий баритон лейтенанта Визе и, наконец, оглушительный, раскатистый бас Фрёлиха.

Сердца мужчин, закаленные тремя с лишним годами войны, раскрывались, точно почки под лучами солнца.

Необычный, дивный отзвук обретали голоса, огрубевшие от войны, но музыка создавала ощущение, что родная земля не за тысячи километров, а прямо здесь, в этой лачужке. Провели по волосам, погладили по лбу празднующих невидимые руки любящих жен и испуганных матерей, неслышно влились в их хор ликующие голоса детей. Рождество, Рождество!.. О божественнейший из всех праздников, о неиссякаемый источник добрых сил человеческой души!

Лейтенант Визе раскрыл книгу с золотым крестом на черном переплете, прочел безыскусные слова рождественской истории. Мужчины слушали его, погруженные в свои мысли. Они ощущали себя пастухами в поле, и давно забытое стало для них откровением пред лицом ужасающей действительности.

Рождественская почта, которой все так ждали, дойти не успела – ни писем, ни посылок. Ни одного осязаемого привета из дома. Но вот офицеры один за другим принялись доставать небольшие подарки, втайне припасенные для товарищей. Они были более чем скромными: пара аккуратно завернутых в бумагу сигарет, выструганная трубка, клееная рамка… Фрёлих нарисовал для каждого миниатюрный интерьер их блиндажа с подписью “В память об осадном Рождестве 1942 года”. Бройер приготовил для Гайбеля, любившего крепкий табак, пару сигарилл, сохранившихся еще с лучших времен. Выяснилось, что Гайбелю в голову пришла та же идея: смущаясь, он протянул обер-лейтенанту сверток с тремя сигарами из оставшихся в его личном неприкосновенном запасе пяти, буквально оторвав их от сердца. Лакош вышел и вскоре вернулся, поставив на стол круглую жестянку с двумя плитками кофеинсодержащего шоколада “Шокакола” и мешочек сухарей. Это был его НЗ.

– Скажите спасибо, что хоть кто-то припас, – буркнул он, но слова его потонули во всеобщем ликовании. Бройер высыпал сухари на крышку от кастрюли. Они давно раскрошились и смешались с мышиным пометом.

– Бог мой, Лакош, дружочек! Цены вам нет! Вы и впрямь хотите пожертвовать их обществу? Если вам жаль, говорите скорее, потому что дважды нам предлагать не придется!

Он разделил паек на шестерых, и теперь у каждого было чем закусить, почти как в старые добрые времена. Однако на этом сюрпризы не кончились. Снаружи раздались грузные шаги, и вошел ефрейтор Венделин, один из наряда по кухне. В руках он держал дымящийся бидон и стопку алюминиевых плошек.

– С наилучшими пожеланиями… От капитана Факельмана, и пусть… Пусть в новом году Бог пошлет нам еще лошадку, – задыхаясь от счастья дарителя, пропыхтел он и выдал каждому по две кнели размером с кулак, политые желтым бульоном. Быть все-таки праздничному пиру!..

– Железобетонные! – произнес Херберт, и вовсе не из желания раскритиковать, а наоборот, отдавая должное коротышке капитану и его чудотворному человеколюбию.

Поев, Бройер встал и в задумчивости потер нос большим и указательным пальцами.