Читаем Пророчество полностью

Введенные в местную моду купальники, первый из которых был сшит мною собственноручно из шкуры какого-то местного хищника, скоро превратились в единственную одежду местных красавиц: мои бикини по сравнению с тем, во что превратили мое начинание деревенские мастерицы, казалось шубой рядом с майкой без рукавов… Впрочем, носить настолько открытые вещи мне не позволяли природное стеснение и скромность… Хотя, признаюсь, глядя, как по деревне, отсвечивая практически обнаженными ягодицами и бюстом, разгуливают местные девицы, вызывая здоровое томление духа (и тела) у сильного пола, мне тоже хотелось щегольнуть чем-нибудь эдаким…

Но удивить чем-либо местную публику, относящуюся ко мне как посланцу из другого мира, было попросту невозможно: ведь от меня по умолчанию можно было ожидать чего угодно! Поэтому все мои изыски пропадали втуне… То есть идеи приживались, становясь частью их обихода, а вот ожидаемого удивления почувствовать не удавалось: носовые платки, косметика, обувь на платформе, шубы, тренажеры, виденные мною в наших фитнес-клубах и многое еще, что по моим наброскам делал Нирр, мгновенно запускались в дело, но не доставляли мне ожидаемого удовольствия… В итоге, потеряв надежду почувствовать себя кому-то нужной, я ударилась в меланхолию: забиралась на вершину высоченной скалы, откуда в хорошую погоду было видно «аж до половины пути до места, где когда-то стояла Обитель Последнего Пути», как мне объяснил мой второй бессменный воздыхатель Лех, я часами загорала на ее вершине, вглядываясь в даль… Туда, откуда должен был показаться Олег, без которого мне было безумно тошно…

Пару раз я видела небольшие группки людей, при приближении оказывающиеся простыми путниками, неизменно сворачивающими в сторону от перевала Трубы, и вспыхивающая в моей душе надежда гасла, уступая место еще более черным мыслям…

Иногда мне начинало казаться, что ребята, ушедшие целую вечность назад туда, к скрытому горами горизонту, канули в безвестность, погибли, заблудились в бескрайних просторах чужой планеты, и я долго размазывала по лицу слезы, ничуть не стесняясь испуганных взглядов своих оруженосцев…

…Олег вернулся заполночь, когда я глубоко спала, свернувшись калачиком на огромном двуспальном топчане… Нежное прикосновение таких знакомых рук заставило меня потянуться навстречу, ощутить всей кожей тепло его тела, вдохнуть его запах и… открыть глаза… Поняв, что это не сон, что он сидит рядом, усталый, но безмерно счастливый, я заплакала… Глядя на меня, Олежка скинул с ног ботинки, залез поглубже на топчан и принялся ласкать мои спутанные волосы, нашептывая мне что-то ласковое и нежное…

– Нирр! Лех! – заорала я почти ему в ухо, сообразив наконец, что ему больше всего надо. – Топите избушку!!!

Удивленно глядя на меня, Коренев, или, если произносить его фамилию на местный лад, Коррин, непонимающе спросил:

– Ты чего, Машенька? Зачем тебе какие-то пацаны? Я – вернулся!

– Я так счастлива, милый! – замурлыкала я… – И пацаны нужны не мне, а тебе…

– Не понял? – опешил он. – Мне, кроме тебя, не нужен никто!

– Сейчас проверим! – захихикала я, опрокидывая его на спину и забираясь ему на живот… – Ого! Пожалуй, ты не врешь… Черт! Что же делать?

– Как это? – опять удивился Олег. – Что-то изменилось?

– Ага!!! – расхохоталась я. – Банька у нас появилась! Ты как, не откажешься со мной попариться?

– Не откажусь! – Подхватив меня на руки, он легко встал на ноги и, в три шага оказавшись у двери, вытащил меня на залитое светом не по-земному крупных звезд крыльцо… – А пока она топится, я бы хотел познакомить тебя с сестрой!

Беата оказалось довольно высокой, довольно симпатичной девушкой чуть помладше меня. Короткие, по-мужски подстриженные волосы и изредка появляющиеся в ее глазах смешинки вызывали ощущение непредсказуемости. Казалось, что в любую секунду эта непоседа может вытворить все, что угодно, потом залиться счастливым смехом и снова придумать какую-нибудь каверзу. Ее не портили ни грубые, без намека на маникюр, пальцы, ни мозоли на ладонях, ни чуточку широковатые для девушки плечи, ни слишком сильные, на мой взгляд, предплечья и икры – все равно она казалась легкой и воздушной, как мотылек, порхающий в свете свечи… Окинув меня острым, как лезвие стилета, взглядом, Беата вдруг улыбнулась мне с такой безумной грустью, что у меня защемило сердце и, против моего желания, на глаза навернулись слезы…

– Ну здравствуй, Маша, – певуче произнесла она… – Ольгерд мне про тебя все уши прожужжал…