Была ясная, чуть прохладная ночь на пороге осени, с яркой луной и звездами, каких никогда не увидишь при искусственном освещении в Лондоне. Венеция спустилась по ступенькам в сад и прогулялась до розария, где стояла ее любимая деревянная скамейка с прекрасным видом на звездное небо. От увядающих цветов струился воспоминанием о лете едва различимый сладкий аромат.

Она села и задумалась о том, что сказал Монтегю о ней и премьер-министре. Неужели это настолько бросается в глаза? Должно быть, так и есть. Но у половины сидевших за столом тоже наверняка были романы. По слухам, даже ее мать наслаждалась amitié amoureuse[27] с графом Карлайлом, хотя Венеция и в мыслях не имела с кем-нибудь заговорить об этом. Самой обычной формой получения удовольствия был фроттаж[28]. Но даже прямая любовная связь считалась позволительной, если мужчина проявлял осторожность и не доводил дело до беременности своей возлюбленной – «выходил из церкви до начала проповеди», как гласил популярный эвфемизм. Разумеется, случались и накладки. Некоторые из ее друзей появились на свет в результате материнских измен – Диана Мэннерс, например, но даже это никого особенно не заботило, если мужья соглашались растить ребенка как своего собственного. Другое дело – забеременеть, не будучи замужем, и стать в обществе изгоем. Но Венеция следила за тем, чтобы с ней подобного не произошло.

В темноте вспыхнула красная точка. Венеция уловила запах сигары. Через мгновение перед ней появился премьер-министр.

– Так и думал, что найду тебя здесь. Как ты тут поживаешь, милая?

Он сел рядом и положил руку на спинку скамейки позади нее. Еще раз пыхнул сигарой. Венеция чувствовала тяжелый ритм его дыхания. Он обнял ее за плечи свободной рукой и притянул к себе. Она прижалась щекой к его щеке, наслаждаясь теплом. Ей всегда казалось, что от него исходит больше тепла, чем от других людей. Они сидели в умиротворенном молчании, он курил и смотрел на звезды, а потом сказал:

– Можно вообразить, что мы сейчас единственные люди на планете.

Она услышала какой-то шорох и немного отстранилась.

– Кажется, за нами кто-то наблюдает, – прошептала она.

– Ну и пусть. На что тут смотреть? Двое лучших друзей сидят вместе и любуются ночным небом. Полярная звезда всегда самая яркая, – показал он кончиком сигары. – Вот и ты, милая, такая же путеводная звезда в моей жизни.

Она подалась вперед и поцеловала его. Он отбросил сигару. Та пролетела дугой над гравийной дорожкой и упала каскадом ярких оранжевых искр.

Только на следующий день, когда он уже уехал в Лондон воскресным поездом, Венеция вернулась к скамейке и нашла за живой изгородью черное перо.

<p>Глава 20</p>

Димер люто возненавидел почтовый центр Маунт-Плезант с того самого момента, как три недели назад впервые переступил его порог. Этот пункт находился в двадцати минутах ходьбы от его дома на севере Лондона. И хотя Димер наверняка проходил мимо десятки раз, но все равно каким-то образом умудрялся не замечать это огромное, безликое двухэтажное депо Викторианской эпохи на Кингс-Кросс-роуд, занимавшее также и часть прежних построек тюрьмы XVIII века. Сюда каждый день стекались и отсюда вытекали миллионы писем и посылок со всего города.

По распоряжению Келла Димеру отвели маленькую комнату с крохотным зарешеченным тюремным окошком, вырубленным в нише толстой внешней стены. Сквозь него был виден клочок неба. Эта бывшая камера располагалась в дальнем конце служебного коридора, который занимал отдел по перехвату писем МО-5. Ключ был только у Димера. Другим служащим отдела было запрещено сюда заходить. С Димером они не общались. Он даже их имена не очень-то твердо знал. В комнате стояли старинный чугунный сейф, стул и стол с установленным над ним фотоаппаратом, которым Димер научился пользоваться за день. Один из углов занимала кухонная плита, и на ней Димер подогревал чайник, чтобы вскрывать письма над паром. У него не было других инструментов, кроме острого ножа, маленького кусочка расщепленного бамбука, если понадобится свернуть письмо в трубочку и извлечь, не повредив печать, и баночки с клеем. В закутке, когда-то служившем туалетом, теперь размещалась отгороженная плотным черным занавесом фотолаборатория с раковиной. Все помещение так провоняло уксусной кислотой и сульфатом аммония, что у Димера слезились глаза и почти непрерывно болела голова.

В тот понедельник он явился ровно в половине одиннадцатого и заступил на девятичасовую смену. Снял пальто и надел коричневую льняную куртку почтового служащего, натянул прорезиненные нарукавники, затопил печь, поставил на огонь чайник и приготовил себе чай.