Она отложила письмо и прочитала телеграмму командующего, думая о своих друзьях и знакомых, своих зятьях, угодивших в этот котел. Она видела краем глаза, что Эдит собирает ее вчерашнюю одежду в углу комнаты.

– Эдит, дорогая, ты не могла бы оставить меня одну ненадолго. Закончишь потом.

Когда горничная вышла, Венеция села за туалетный столик и дочитала письмо.

Я люблю тебя, милая, так сильно, что невозможно выразить словами, но однажды ты это узнаешь.

Она снова взяла телеграмму. В последнее время он присылал ей все больше и больше документов: письмо, собственноручно написанное ему королевой в минувший четверг, еще одно вчера – от лорда Китченера о переброске войск. Но это совершенно точно было самым невероятным. На телеграмме стоял гриф «СЕКРЕТНО», в ней содержались подробные сведения об оборонительных позициях, на которые отступала армия, и все это он послал обычной почтой! Что ей теперь делать с этой телеграммой? Вряд ли она могла дать ему совет по военной тактике.

И хотя он уверял, что его дух не сломлен (Китченер не впал в отчаяние, и я тоже), она чувствовала, в каком он находится напряжении. Таким способом, каждый день делясь с ней новостями, он словно ослаблял давивший на него груз ответственности. Венеция не собиралась льстить себе – это было не в ее характере, – но сознавала, что в каком-то смысле именно так, поддерживая его уверенность, она может принести наибольшую пользу своей воюющей стране. Она должна воодушевлять его, любить его еще больше, чем прежде.

Она взялась за перо.

Мой милый…

Однако ее больше не забавляла возможность получать всю эту важную информацию, тем более проживая под одной крышей с беспокоящимися за своих мужей сестрами. Что из всего этого Венеция может им открыть? Наверное, ничего. Она решила, что пойдет в Холихед, как только допишет письмо, и заодно отправит телеграмму с просьбой сообщить все, что он сможет узнать о потерях, в особенности о том, нет ли среди них Энтони или Эрика. Она гадала, что еще он пришлет, на какой еще риск отважится и как долго ей придется изображать полную неосведомленность, прежде чем эта ужасная война закончится.

<p>Глава 17</p>

Два дня Димер внимательно наблюдал за домом, прежде чем нашел способ проникнуть в него.

С момента появления здесь он погряз в сизифовом труде, пропалывая сорняки. Стоило очистить одну огромную клумбу с цветами, как Геддингс приказывал взяться за следующую. Стоя на коленях с лопаткой в руке, он с тоской смотрел на крышу и трубы особняка, едва выступающие над парапетом. Окруженный стеной сад стал для него тюрьмой, выбраться из которой можно было только два раза в день, утром и после полудня, когда садовникам разрешалось на пятнадцать минут отлучиться в хижину и попить чая или когда он катил тачку к компостной куче и мог, проходя по краю лужайки, бросить быстрый взгляд на семейство и гостей, сидевших на террасе либо игравших в теннис и крокет.

В среду около пяти вечера он как раз толкал пустую тачку от компостной кучи в сад мимо одной из трех огромных викторианских оранжерей, но увидел там Геддингса, срезающего секатором лилии, и остановился посмотреть. Старший садовник заметил его и постучал по стеклу, приглашая зайти внутрь.

– Сделай одолжение, сынок, отнеси эту охапку экономке. Леди-хозяйка любит, когда каждый вечер на столе стоят свежие цветы. Подойди к парадной двери и спроси миссис Протеро.

Димер осторожно уложил шесть дюжин белых, розовых и желтых лилий в тачку и покатил ее вокруг дома. Остановившись перед парадной дверью, он потянулся было к колокольчику, но передумал и дернул за ручку. В холле никого не было. Он взял цветы и шагнул через порог.