— Здравствуйте, Алексей Иваныч, — хорош я? — проговорил Левицкий. Он был еще чрезвычайно слаб и едва мог протянуть худую, худую руку входившему. — Что там, у Илатонцевых? Лидия Васильевна рассказала мне, что вы были у них.

— Хорошие люди, и отец и она, — в особенности она. С какою милою привязанностью она говорила о вас, Владимир Алексеич! — Она и на меня смотрела будто на родного, из-за того, что мы с вами любим друг друга.

— Да, она очень добрая и милая девушка, — отвечал Левицкий. — И я знаю, что она очень любит меня.

Эти слова совершенно сбили Волгина с его мыслей. При своей сообразительности он был совершенно уверен, что Левицкий спешил уехать из деревни именно для того только, чтобы удалиться от Илатонцевой, — что Левицкий влюблен в нее, что любовь его была несчастна. Теперь, при помощи той же сообразительности, он увидел, что ровно ничего такого не должно было быть. Очевидно, чувства Левицкого к Илатонцевой были совершенно спокойные, дружеские, — такие же точно, как и ее к нему.

— Они оба будут чрезвычайно обрадованы, узнав, что вы стали говорить.

— Да, будут, я уверен.

— Знаете ли что? — Я пошлю кого-нибудь к ним, сказать.

— Пошлите. Это хорошая мысль.

Волгин пошел искать хозяина, распорядился.

— Но скажите же, Владимир Алексеич, почему вы уехали от них так торопливо и сочинили предлог, письмо от меня, чтобы замаскировать причину отъезда?

— Друг мой, он еще слаб, ему вредно было бы много говорить, — заметила Волгина, — расскажет когда-нибудь после.

— Твоя правда, голубочка, — согласился муж, не замедлив сообразить, что действительно правда.

— Расскажите вы, что там было у вас? Удалось или, как вы ждали, не удалось? — сказал Левицкий.

Волгин не утаил ничего; хоть ему очень хотелось бы утаить от жены историю о том, как он украсил себя разноцветными шелками: при своей сообразительности он рассудил, что утаивать было бы напрасным трудом: все равно рассказал бы Нивельзин.

При всем желании побранить его жена не могла не смеяться. И Левицкий улыбнулся. Потом скоро стал дремать. Волгина увела остроумного рассказчика.

— Чудак ты, мой друг, — заметила она ему, когда они сходили с лестницы, — человек только что начинает вправляться, а ты вздумал расспрашивать его.

— Это твоя правда, голубочка, — согласился основательный мыслитель. — Но только отчего же он уехал из их деревни? — Я вижу, вовсе не от Илатонцевой, — уверяю тебя, голубочка, не от нее.

— Ты ужасный простяк, мой друг.

— Это твоя правда, голубочка, — не замедлил согласиться основательный мыслитель.

— Но как я рада, мой друг, — о, как я рада за него; и еще больше за саму себя: теперь я не буду беспокоиться, что ты убиваешь себя, — теперь ты не будешь сметь слишком много работать.

Часть вторая

Из дневника Левицкого за 1857 год

Май