— Вспомнил одну историю, которая произошла здесь, вот в этой самой комнате. — Он с удовольствием закурил сигару от газового светильника. — Сидели мы как-то здесь — несколько человек, курили, разговаривали. Вдруг кто-то упомянул, что в Нью-Йорк приехала на гастроли некая европейская знаменитость, сопрано. «Заполучить ее к нам!» — закричали мы. Я ведь говорил вам, как мы тут любим музыку. Но оказалось, что певицу уже просили об этом, а она — ни за что. Заявила, что после концертов надо сразу возвращаться в Европу. Не скажу, что мы обиделись, но что-то такое каждого из нас, я думаю, заело. И тогда встает один из наших — отличный, между прочим, парень, — и говорит: «Я все устрою, приятели». Просит включить все телефоны на параллельный номер. Мы нажимаем кнопки. Он вертит диск и через минуту разговаривает с менеджером певицы. А ещё через минуту — с ней самой. Мы сидим, курим сигары, слушаем. Он говорит ей, что десять ценителей искусства из Техаса желают послушать её пение. Она отказывается, не может, мол, приехать, занята, и собирается класть трубку. Тогда он объясняет, что мы будем слушать её пение по телефону. Пусть она прямо сейчас и споёт нам арию Кармен. И называет круглую сумму. А сам смотрит на нас — пойдём ли на расходы. Мы киваем: валяй, мол. Она вначале опешила. Даже по телефону было слышно, как тяжело задышала. А потом кричит: «Это оскорбление!» И слова похлеще.

А он спокойно удваивает сумму.

Она снова в крик.

Он снова прибавляет.

И вот она перестала кричать. Помолчала. И потом говорит: «Хорошо, я согласна».

И запела. За-пела!

А мы сидим здесь, простите, в туалете, и, что говорить, торжествуем. Европейская знаменитость поет нам, техасским парням, арию Кармен по телефону. Утерли нос Нью-Йорку!

Деньги мы ей, конечно, перевели в тот же день.

* * *

Снова мы едем в «мерседесе» по городу. На заднем сиденье лежит не замеченная мной раньше сорокаведерная ковбойская шляпа.

Около отеля он вдруг кладет мне руку на плечо.

— О нас рассказывают сказки, — говорит с горечью. — Называют нуворишами. Поганенькие интеллигенты пишут, что мы, мол, знаем только деньги и не имеем понятия о духовных ценностях. Ведь вы читали о нас такое, правда?

Я понял наконец, почему я слышал иногда обиду в его голосе.

— Ну вот, видите. А ведь мы совсем не такие. Потому мне и захотелось принять вас, показать вам нашу жизнь, наши интересы. Сознайтесь, вы не думали встретить здесь такого человека, ведь правда?

Не дожидаясь моих слов, он кивнул головой удовлетворенно, не сомневаясь в ответе.

— А таких, как я, в нашем клубе довольно много, поверьте.

Я верю.

Пустынники

«Остановись! Купи землю! Тебе не нужно быть богатым, чтобы купить эту землю! Через десяток лет ты будешь жалеть, что не купил!»

Земля действительно была неважнецкая. Одно слово — пустыня. Настоящая, без шуток. Серая зёмля до горизонта. Голубое небо без облачка. И — солнце. Тяжёлое, бьющее жаром и злобой. Оно бьёт не только сверху, но и с боков, снизу — рикошетом от блестящих жестяных банок и бутылочных осколков, которые тянутся вдоль обеих сторон дороги, как драгоценное украшение или как две контрольно-следовые полосы — это уж как вам больше нравится. А само шоссе — белое, нескончаемое, как дорога в вечность.

Еду, высунув в окно машины руку, как собака язык. Левая щека горит — солнце надавало пощечин. С рукой — совсем плохо. Пришлось обвязать полотенцем. Конец полотенца бьёт по металлическому зелёному боку машины, развевается, как белый флаг капитуляции.

Не я один капитулирую перед солнцем. В окна высовывают даже ноги. Грязные пятки, протянутые к солнцу, — это уже последняя степень отчаяния.

Хорошо тем, кто с кондиционером. Сидят, застёгнутые на все пуговицы, в прохладе, за холодными покойницкими стеклами. Катят по пустыне в собственных автосклепах, торжественные, как привидения.

Впрочем, в этот час машин на дороге мало. Пустыню надо пересекать либо утром, либо вечером. Дёрнула же меня нелёгкая, вопреки всем инструкциям, оказаться здесь в час дня!

Ещё утром ехал я по Аризоне. Вдоль сороковой дороги, предназначенной мне свыше, самим господом госдепом. Вокруг буйствовали краски. Вдоль Аризониных горизонтов — синие холмы. Поближе — холмы сиреневые… А у самой дороги несли сторожевую службу причудливой формы красные камни, выветренные, как лица индейцев. Жухлая, жёлтая травка. Лошади без седоков, без пастухов, без ограждений. Разноцветные облака, отражавшие краски земли. То была так называемая Окрашенная пустыня. Почти что благодать земная.