Читаем Проклятие рода полностью

- Не царем, но игуменом буду! Объявлю свой удел - опричнину, от всего иного, земского. Оставлю Москву! – Иоанн замолчал, наслаждаясь растерянностью ближних, стоявших перед ним.

Князь Иван Мстиславский морщил лоб, пытаясь постичь умысел царский. Афанасий Вяземский, насупив брови, в пол уставился, словно там разгадку искал. Михайло Черкасский – кровь горячая, встрепенулся, блеснул глазами. Юрьевы просто молчали, в лице не изменившись. Басмановы, одинаково косматые, похожие друг на друга, лишь в масти отличия – отец чернявый с проседью серебряной, сын в рыжину больше, в упор смотрели на Иоанна, не раздумывая ни о чем, лишь ожидая какой указ последует, что делать, куда бежать, кого казнить, кого миловать, как лучше волю царскую исполнить!

- Все опричь земного – небесное. – Усмехнувшись краем рта, царь начал пояснения. – Царство мое уподоблю монастырю, дабы все в вере неразрывной пребывали, в братстве, но в страхе Божьем, яко и в милосердии Его! – Иоанн перекрестился, за ним и все присутствующие, а Басмановы добавили хором:

- Славится Господь наш в Троице святой и государь Иоанн Васильевич!

Мельком взглянул на них – не лукавят ли? Нет, смотрят широко распахнутыми глазами, словно псы верные в ожидании взмаха руки царственной – то ли кость швырнет, то ли загрызть кого велит, все едино. Верно, псы, не собаки. Пес хозяину верен, и смерть от руки господской примет и в клочья изменщиков - крамольщиков порвет. Такие и нужны. Метлой мести, клыками рвать мясо, челюстями кости сокрушать. Как Тимерлих – пес ангельский. В аду ли, в раю, в земстве повсюду нужны псы – братство иноческое, одной верой, одним уставом, одной кровью помазанное, загрызут и выметут крамолу. Встанет облаком Божьим новый Иерусалим с десницей карающей и милосердной – царской, ибо аз – помазанник Господа нашего. За все ответ един буду держать пред единым Создателем нашим.

- Тебе, князь Афанасий, тебе князь Михаил, и вам, Басмановы и Юрьевы, - Вяземский встрепенулся, поднял голову, глаза впились в лицо царя, но под острым взором вновь потупился. А этот, не мыслит ли чего? – мелькнула мысль у Иоанна, но князь посмотрел иначе, виновато, не смел, мол, так глядеть на повелителя. Царь успокоился. Басмановы по-прежнему пялились преданно. Юрьевы смотрели спокойно. Иоанн держал паузу, опустил взор долу, легонько постучал посохом об пол, продолжил, - вам набрать поручаю людей лутчих. С тысячу. Каждый поручится за другого. Лучше десять за одного. Выбрать самых верных, отдать боярину Алексею Даниловичу, он имена нам зачтет, самолично переберу, дабы не затесались крамольники лукавые. То будет наша братия, новоиерусалимская, безгрешная. По заслугам смотреть, не по месту! Слободу Александровскую рвами укрепить, стены бревенчатые в камень одеть до самых стрельниц. Ты, князь Афанасий, и ты, князь Михаил, в слободу отъедите. Все про нее сказанное – исполните. Но людишек перебрать первым наперво!

- Кои сроки дашь, государь? – Хрипло прозвучал осторожный вопрос Вяземского.

- Сроки? – Усмехнулся царь. – Думал, Афанасий, сорок сороков отпущу? – Вяземский вновь стушевался. Усмешка исчезла с лица Иоанна. – В декабре тронемся на богомолье, через Троицкий монастырь и Коломенское, а завершим его в слободе. Там и станем главой новой Руси, нового Израиля. Дело сие с великой молитвы и поста рождественского зачнем. Яко Христос, - царь перекрестился, за ним и все остальные, - в яслях родился, тако и мы родимся в слободе, явим себя народу православному.

- Вам, Захарьины, - кивнул двоюродным братьям Юрьевым , - велю всю казну, весь двор к отъезду готовить. Из церквей забрать образа почитаемые. В канун, - пояснил, - о том, мы объявим особо. Волей царской брать! – Добавил твердо, заметив сомнение в глазах боярских.

Закивали головами согласно – все исполним! Один Мстиславский стоял неподвижно, так и не понимая до конца, что умыслил государь. Растерянность князя не укрылась от царя.

- Что, Иван, молчишь? Мыслишь, забыл о тебе? – Иоанн смотрел без улыбки, но приветливо.

- Твоя, государь, ноша самая тяжкая. Тебе обо всех нас, грешных, помнить, думать, вразумлять. – отозвался Мстиславский.