Читаем Проклятие рода полностью

- Боже, все ее симпатии, признания в любви, которой никогда не было, рассказы про колдовство - часть дьявольской игры, составляющей суть ее ремесла – обогащение за счет блуда? Если все было только ради одной цели – украсть ценности из храма Божьего? – Мысли темнели, мрачнели, воспалялись от ярости, обиды, гнева, жажды отмщения. - Она была со мной, как со многими, любыми, молодыми, старыми, уродливыми, похотливыми, матросами, бюргерами, солдатами, потому что она – продажная женщина! И суть ее – блуд! Это нищее, грязное, продажное существо, сосуд пороков, торговавшее своим телом с бесстыдным постоянством! Я был для нее всего лишь одним из тех, кто приходил в трактир за ее телом, и она продавала его… Она продала его и мне… а в уплату взяла то, что посчитала я ей должен за те дни и ночи, проведенные вместе… Потому что я был лишь одним из тех, других… Разве она способна любить? Нет! Она способна лишь торговать своим телом, называя товар любовью! Она могла взять лишь мои деньги, если они составляли плату за ее ремесло, но как можно было посягнуть на то, что является символом любви человеческой души к Всевышнему. Символом самой чистой Любви, ибо в ней заключается Вера! Боже, я святотатствую, но моя любовь к ней и Любовь к Тебе слились в одно целое, а она предала все… Зачем она сделала это?

Однако, те же прихожане не могли не заметить пропажу небольшой позолоченной дарохранительницы и других серебряных приборов из деревенской церкви после исчезновения Илвы. Связь одного с другим была для них очевидна. Никто не усомнился в честности священника, никто не пытался упрекнуть, тем более обвинить его, но некоторые, наиболее сочувствовавшие пастору, видя его переживания, как он не старался их скрыть, и связывавшие их только с кражей серебра, а никак не с исчезновением девушки, прямо намекали на необходимость учинить розыск пропавшего при помощи стражников и наказать воровку. Они так говорили, имея в виду Илву. Но Веттерман быстро съездил в Кальмар, к знакомому богатому купцу, выходцу из Абрю, занял у него денег и восстановил утраченное. Лишь после этого Веттерман отправился в замок на беседу с начальником стражи фогта. Он был убежден сейчас, что поступает правильно, что зло должно быть наказано.

- Она нарушила заповеди Божии и должна понести наказание! – Шептали его побледневшие губы, лицо осунулось за последние дни, скулы просто одеревенели.

В комнате начальника стражи молодой священник вместо наказания неожиданно для себя попросил снисхождения для Илвы, отметив то, что ущерб возмещен, (сам факт кражи отрицать было бессмысленно). Рыцарь, беседовавший с ним, устало махнул рукой – для него было уже все ясно:

- Вы во многом виноваты сами, святой отец, связавшись со шлюхой, но ваши поступки не относится к юрисдикции светской власти, и мне до этого дела нет. Остальное предоставьте, святой отец, решать нам! Мы разберемся с этой девкой. Она понесет то наказание, что заслужила. Сначала надо ее найти и допросить! Там будет видно.

- А если это все-таки, не она? – тихо сказал Веттерман, стараясь убедить скорее самого себя, нежели собеседника.

Начальник стражи пожал плечами. Его серые глаза смотрели безразлично и тускло, голос глухо отражался от каменных стен:

- Кража была, и вы не будете этого отрицать! Сначала надо ее найти и допросить. Там видно будет. – Повторил он. Кивок головы означал, что священник может идти.

Близился к концу 1517 год, страна снова погружалась в кровавый хаос междоусобиц, войн с Данией, и рыцарь тоскливо размышлял о том, чья возьмет на этот раз и на чьей стороне ему придется обнажать свой меч. Еще с прошлой осени правитель Швеции Стен Стуре Младший осаждал замок Альмаре-Стекет, где укрылся открыто выступивший против него упсальский архиепископ Густав Тролле. В защиту церкви собиралась начинать боевые действия Дания, заручившись поддержкой папы, Священной Римской империи и даже Московии.

События развивались стремительно. Уже летом 1517 года датский король Кристиан II высадился на шведский берег, но был разбит близ Вэдлы, к северу от Стокгольма. Лундский архиепископ Биргер Гуннарсен по праву примаса отлучил от церкви регента Стена Стуре Младшего. Однако, осенью правитель Швеции заставил изрядно поволноваться князей церкви. Он низвергнул поддерживавшего датчан архиепископа Упсальского Густава Тролле, взял штурмом замок Альмаре-Стекет и, заключив мятежного прелата в тюрьму, вынудил написать папе о сложении с себя архиепископских полномочий.

И в это время по Европе вдруг разнесся негромкий стук обыкновенного молотка. В последний день октября 1517 года монах-августинец и профессор теологии Виттенбергского университета Мартин Лютер прибил к двери местной церкви свои знаменитые 95 тезисов. Сладострастный Рим ничего не слышал, да и не понял, что то был не стук, а грохот набатного колокола, и гвозди вколачивали не куда-нибудь, а в зашатавшийся престол Святого Петра. Рим продолжал танцевать и веселиться, погрязнув в языческом разврате . Недаром сам Лев X провозгласил: