Проклятие Матери гор

Главы 1 - 5

Проклятие Матери Гор

...на звук он обернулся

И увидал при теплом свете жизни

Пылающие прелести ее

Сквозь покрывало, сотканное ветром,

Нагие руки, кудри цвета ночи,

Сияющие очи и уста

Отверстые, трепещущие пылко.

Он мощным сердцем дрогнул в преизбытке

Любви, рванулся к ней всем телом, руки

Простер, дыханья не переводя,

К желанным персям; отшатнулась дева

И сразу же, охвачена восторгом

Неудержимым, вскрикнула, приемля

Его телесность в зыбкие объятья,

Которые при этом исчезали,

И черный мрак ему глаза подернул,

Ночь поглотила призрачную грезу,

И непроглядный сон окутал мозг.

Перси Биш Шелли

«Аластор, или Дух одиночества»

1

На беспокойно дремлющего молодого человека с потолка упала капля. Капля была ледяная и попала прямо в ухо. Молодой человек взвизгнул и проснулся.

Через плохо подогнанные друг к другу доски запертой двери пробивался призрачный лунный свет.

– Боги, – сказал молодой человек, встряхнув головой. – Как же горло болит. И голова... Э-э-э… Лунга? Ты где, дорогой мой?

– Я здесь, мой господин, – прозвучал в полумраке строгий и немного меланхоличный голос.

– Где мы, черт побери, находимся? И почему у меня так сильно дерёт горло? Я как будто проглотил наждачный камень. И почему так темно? И почему так воняет? И почему…

– Мы в плену, мой господин. Заперты в пещере.

– Что?!

– В плену, ваша милость.

– Это что, шутка?

Лунга промолчал.

– Да, я понял. Ты никогда не шутишь. Тем хуже для тебя. Так и помрешь черствым сухарем, никем не надкусанным, ха-ха-ха!.. Кхм, ну ладно.

Лунга, слуга ярла Грогара Хтойрдика – того самого молодого человека, – был убежденным холостяком, более того – приверженцем до занудства строгого и аскетичного образа жизни. Он и выглядел соответственно: высокий и худой до изнеможения, лет сорока; обветренное, тщательно выбритое продолговатое лицо словно высечено из камня – и категорически лишено эмоций. Он всегда ходил в диковинной широкополой, порядочно потрепанной фетровой шляпе; длинной, до пят, тунике, сильно смахивавшей на монашеское одеяние, и вот в чем штука – она всегда была идеально чиста.

Единственное, что хоть немного разбавляло это горькое вино благонравия и нравственного подвижничества, – так это большие и печальные-печальные голубые глаза.

Шутка ярла Грогара рассеялась, точно дым.

– Не сопи, раздери тебя гром, выкладывай, что вчера случилось! И дай выпить чего-нибудь, и зажги свет, и почему я лежу на каком-то колючем гнилье и мне холодно…

Лунга деликатно кашлянул.

– Ну чего ты там кряхтишь?

– Ничем не могу помочь, мой господин. Увы.

– Что, даже вина нет?

– Только немного воды. Совсем немного.

Лунга зажег лучину, осветив небольшую сырую пещеру, на полу которой кое-где была рассыпана солома. У стен – небрежно разбросанные, сгнившие от ветхости и сырости ящики, набитые, судя по всему, шерстью и кожами домашних животных. От них несло падалью.

Грогар презрительно фыркнул: он считал, он был убежден, что вода предназначена только для умывания, купания, стирки и прочих тому подобных процедур, но ни в коем случае не для приема внутрь. А стирка или, на худой конец, какая-нибудь чистка сейчас бы точно не помешала, так как его костюм – красный кафтан с фестонами и золотыми пуговицами, желтые штаны до колен и белые (когда-то) чулки – выглядел, мягко говоря, плачевно. Черные лакированные туфли с большими серебряными пряжками, казалось, тоже утратили свой лоск навсегда, что ввело Грогара в еще большее уныние. Оглядев себя, он подумал, что стал похож на обнищавшего дворянина, вопреки невзгодам все еще воображающего себя франтом и потому донашивающего безнадежно истрепанные одежды. Он сам насмешливо называл таких господ «мочалками».

«Мочалка я. М-да», – несколько обреченно подумал он.

– Что ж, – изрек ярл, приподнявшись, и тут же почувствовал сильное головокружение, – тогда рассказывай, что с нами стряслось.

– Хм. Я вас предупреждал, ваша милость. Это не наши владения.

– Не мои, ты хотел сказать.

– Простите, господин, не ваши.