Читаем Проклятие полностью

– Там, где сейчас раскинулись поля, раньше было громадное ристалище. Поединки и конные сшибки, которые там устраивались, были известны по всей стране. На этом поле император Генрих IV, сын Барбароссы, собрал более трехсот лет назад огромную армию, чтобы отправиться в поход на Сицилию, против норманнов. Его жена была сицилийской принцессой, и Генрих рассчитывал таким образом захватить их трон. Тогда к Трифельсу стекались воины со всей Германии. Их было, наверное, многие тысячи. Конные рыцари, оруженосцы, пешие солдаты с луками и копьями…

Отец Тристан раскинул руки, и Агнес узнала в нем старого рассказчика, которого так любила в детстве.

– Генрих отправился в поход, одержал победу и жестоко покрал врагов, – продолжал монах. – Предводителя заговорщиков он велел живьем облачить в раскаленную корону. По возвращении кайзер стал обладателем несметных сокровищ, каких доселе не видывал христианский мир. Говорят, что сокровищ было столько, что потребовалось полторы сотни ослов, чтобы доставить их в Трифельс. Среди них была и коронационная мантия, но в первую очередь богатства, серебро и украшения.

– И где теперь эти сокровища? – спросила Агнес с любопытством. – Видимо, не в Трифельсе, иначе отец забот не знал бы.

Отец Тристан рассмеялся:

– В этом ты права! Нет, говорят, что сын Фридриха, знаменитый кайзер Фридрих II, которого и по сей день зовут «Stupor Mundi», Чудом света, переправил их в Апулию, где отдал на хранение верным сарацинам. Имперские инсигнии, к сожалению, тоже хранятся теперь в другом месте.

– Имперские инсигнии? – Агнес наморщила лоб: – Вы имеете в виду атрибуты власти, необходимые для коронации германских кайзеров?

Она знала, что испокон веков императоров короновали согласно строгой церемонии, обычно в императорском дворце в Ахене. Атрибуты власти играли при этом важную роль. Тот факт, что прежде эти священные предметы хранились в Трифельсе, стал для нее новостью.

– Но я всегда считала, что Имперские инсигнии издавна хранились в нюрнбергской церкви, – добавила она.

Отец Тристан покачал головой:

– Когда-то, во времена Гогенштауфенов, они хранились в Трифельсе. Цистерцианцы из Ойссерталя были их хранителями. Это святейшие реликвии империи. Меч Карла Великого, имперская держава, а также скипетр, корона, мантия, имперский крест и, конечно же, Святое копье, которым Иисуса пронзили на Голгофе…

Старый монах снова остановился, чтобы перевести дух, и со стоном потянулся.

– Всякий раз, когда коронуют нового кайзера, они становятся частью церемонии. Только они наделяют правителя властью. Без Имперских инсигний теперь не происходит ни одна коронация. – он вздохнул: – Но атрибуты власти давно хранятся не здесь. До Трифельса уже никому нет дела, хоть твой отец зачастую не желает этого осознать.

– Но в моем сне… – начала Агнес, но монах ее перебил:

– Забудь о своих снах, Агнес, – сказал он резко. – Ты живешь здесь и сейчас. К тому же мы пришли. Посмотри!

Он показал посохом: между деревьями уж виднелась маленькая деревня Ханенбах. Несколько крестьянских хижин сгрудилось у разрушенной церкви. Вокруг них простирались черные свежевспаханные поля. Два крестьянина с трудом тащили плуг по борозде.

При виде мужчин по лицу монаха пролегла тень.

– Этой зимой во время голода людям пришлось забить последнего быка, – пробормотал отец Тристан. – И теперь сами должны надрываться, как волы… До чего докатились!

Агнес взглянула на крестьян. Плуг как раз застрял в грязи. Они с руганью его вытащили и, сгорбив спины, снова принялись за работу. Штаны и рубахи на них были грязные и изорванные, лица изборождены морщинами, как у стариков. Агнес невольно подумала о Матисе, как тот неустанно рассказывал ей о бедственном положении крестьян. Часто его проповеди казались ей слишком категоричными. Но теперь, при виде исхудалых, согбенных тружеников, слова кузнеца обрели вдруг иное значение.

Вскоре они добрались до деревни. На единственной улице грязные дети играли в шарики, в лужах скопились нечистоты. Босые, одетые в перешитые лоскутья малыши были пугающе худыми, со вспученными от голода животами. Тусклыми, глубоко посаженными глазами дети уставились на гостей. И только узнав монаха, разразились радостными криками.

– Отец Тристан, отец Тристан! – восклицали они, прыгая вокруг старика. – Ты опять нам что-то принес?

– Возможно, – с улыбкой ответил монах. – Только смотрите, чтобы всем досталось поровну, сорванцы.

Он достал из сумки несколько морщинистых, сушеных слив с прошлого года и разделил их между шумливыми детьми, которые с жадностью запихивали угощение в рот. Раздав все до последней, отец Тристан повел Агнес налево. Там, чуть в стороне от улицы, стояла небольшая покосившаяся хижина.

– Это здесь, – сказал монах и осторожно постучал в дверь. – Будем надеяться, что хуже не стало.

Им открыла удрученная горем женщина. Узнав отца Тристана, она улыбнулась, и Агнес с ужасом отметила, что у той не осталось ни одного зуба. Волосы ее давно поседели, кожу избороздили морщины.

– Где твой сын, женщина? – спросил отец Тристан.