Читаем Прохладой дышит вечер полностью

Я этого типа знать не знаю, и почему именно я должна понять, чего ему от нее надо, может, просто тряхнуть стариной захотелось, кровь освежить, мне так кажется.

— Да я сама в жизни бог знает сколько раз ошибалась, — говорю я, — только что вам толку от чужого опыта. Кроме того, принцев сказочных на свете все равно не бывает, люди все в глубине души коварны.

Танья замолкает, и мы едем мерить платья. Что за мучение — я постоянно раздеваюсь и одеваюсь в тесной кабинке, а Танья все тащит новую одежду и уносит ту, что не подошла. Не буду просить ее помочь мне влезть в рукав, это уж слишком, сама справлюсь, так и барахтаюсь, как муха в паутине. Сквозь щелочку в занавесе вижу: Танья и продавщица заговорщицки перемигиваются. Размер у меня стал какой-то бестолковый: в груди платья широки, в талии — жмут, то коротки, то слишком длинны, черт знает что.

Между тем в магазине появляется американка с ребенком и просит Танью подержать малыша, пока она будет что-то примерять. Моя спутница с удивлением берет на руки чернокожего младенца, а его мамаша исчезает в одной из кабинок и, к нашему недоумению, долго не появляется. В конце концов Танья заглядывает под каждый занавес в надежде найти пару темных ног.

— Ладно, забираем этого шоколадного с собой, — шутит она.

Я представила себе, что будет с Хуго, когда я предстану перед ним с черным младенцем на руках. Хм… Но тут наконец возвращается мамаша малыша и вежливо просит ее извинить.

Наконец-то Танья приносит из отдела подростковой одежды платьице, которое мне подходит. Маленькие светло-голубые цветочки, рукавчики фонариками и высокий белый воротничок — они и девчонке лет четырнадцати, и старушке восьмидесятилетней вроде меня пойдут. Ну, слава Богу, теперь можно и к парикмахеру. Танья тоже делает стрижку — я благодарю ее за терпение.

Ах, Хуго, было же время, когда я часами могла прихорашиваться, наводить красоту, замирая от удовольствия, а теперь это стало так тяжело, так утомительно, все равно как тащиться по пустыне. Где теперь твои восхищенные глаза, устремленные на меня?

В машине я снова завожу разговор с Таньей о ее престарелом любовнике.

— Вот внучка моя Кора вышла за богача, он ей в отцы годился. Она вашего возраста, а уже вдова.

Танья не отвечает, поворачивает зеркало заднего вида и любуется своей новой прической. Волосы у нее были длинные, а теперь совсем короткая стрижка. Она то и дело хватается за новую сигарету, причем в самый неподходящий момент, когда надо обеими руками держать руль и смотреть вперед. Я купила нам обеим одни и те же духи, те, что Хуго всегда любил, «Я вернусь» называются.

— Сказочный аромат, — говаривал он.

Когда много лет спустя Милочка крутила с ним роман, он, по ее собственному признанию, дарил ей духи с ароматом ландыша. Горько мне было тогда, но не имела я права обижаться на Хуго.

Приходим домой, и Феликс хулиганит, сажает мне на нос солнечные очки и смеется:

— Грета Гарбо, да и только!

Шустрик забывает обо мне и увивается вокруг Таньи, в восторге от ее прически. А я-то думала, мужчинам больше нравятся длинные густые гривы. Ладно, успеха ему, пусть он ее обхаживает. Потом слышу: он выспрашивает Феликса о двоюродной сестре, о Коре.

— Стерва и снобка, — докладывает внук, — но такой домик в Тоскане — закачаешься.

Завтра они, вероятно, уже закончат ремонт. Мне от этого даже немного грустно, но все-таки хорошо, что скоро все будет готово. Гостиная, спальня и ванная оштукатурены, покрашены и чисто вымыты. Кухня сияет, а сегодня они работают в прихожей и кладовке. Феликс упрятал наверх всю рухлядь, и мне совершенно безразлично, что там творится — после меня хоть потоп.

— Ба, а тебе тут почта, между прочим, — слышу я. Кто бы это мог быть, уж не Кора ли, которую я только недавно помянула недобрым словом?

Открытка от Хуго. На ней, без приветствия и подписи, неразборчиво нацарапано: «Я в пути. Чтоб все, что долго зрело, тихо тебе принести».

Рифмованные отрывки стихов. Как Хуго чудно цитировал «Песенку Куттеля» или «Молитву замерзшей Негритянки»!.. Помнится, нам с ним все не давала покоя одна фраза: «Кошка — котится, а коза — козится…»

Помню, я составила рифму так:

А Хуго больше нравилось:

Это была наша любимая игра — складывать стихи из кусочков фраз. У нас был необъятный запас таких строчек.

А помнит ли Хуго, как дальше звучит стихотворение, что он процитировал на открытке?