Читаем Прокаженные полностью

Тот вытирал платком лицо. Потом тяжело и неловко поднялся, уперся глазами в спину Белоусова и обмахнулся платком.

— Хе-хе… — вдруг растерянно усмехнулся он, но тотчас же лицо его надулось, он покраснел еще больше. — Позвольте-с, — вполголоса пробормотал он. — Позвольте-с, милостивый государь. А кто вы такой, разрешите вас спросить? Государственный контролер? Следователь? — В этом месте голос его прыгнул на самую высокую ноту. — А кто, позвольте вас спросить, семнадцатого февраля текущего года отправил в город окорок? Это что такое? Извините, это уже не одна — две рюмки спирта, а целый окорок!

— Какой такой окорок? — повернулся к нему Белоусов, явно смутившись.

— Бараний-с… От молодого барашка-с, — подмигнул Клочков.

— Н — не знаю, — пожал плечами Белоусов.

— А я знаю. Да, знаю, — отчеканил Клочков. — Семнадцатого февраля вами было упаковано в мешок два задних окорока от казенного барана и переправлено в город. Один был взят вами, другой — завхозом Пыхачевым. И без ведома начальства. Докажите: проведены эти два окорока где-нибудь в книгах? А я утверждаю, что ни в каких ваших книгах эти два окорока не проведены. Да-с, не проведены, — снова ехидно подмигнул он. — Вы послали свой окорок гражданке Крысиной, а гражданин Пыхачев велел передать какой-то Матрене Кузьминичне, проживающей по улице Коммуны, дом номер двадцать три. По книгам не проведены-с, — резко заключил он и опустился.

Установилась неловкая пауза. Среди собравшихся послышался смех. Пыхачев сидел, опустив слегка голову, и не смотрел ни на кого. Белоусов, хлопая веками, растерянно пожимал плечами.

— Это клевета, — буркнул он.

— Не клевета, а преступление, — именно то самое преступление с вашей стороны, о котором изволил сказать товарищ Орешников. И мы это дело расследуем.

Маринов сидел молча, и нельзя было понять, то ли он сдерживал смех, то ли сердился. Семен Андреевич с недоумением смотрел на спорщиков. Женщины оживленно шептались между собой. Лещенко, нахмурившись, поглядывал то на Клочкова, то на Белоусова, то на Пыхачева.

Чем кончился бы спор — неизвестно, если бы не спохватился в эту минуту Семен Андреевич.

— Вот видите, товарищи, — сказал он огорченно, — что значит общественность! От нее ничего не скроется, а если до сего времени у вас под спудом находились кое-какие проделки, то только потому, что общественность была у вас в загоне. Вот тут-то как раз и нужна стенная газета да самокритика. Однако дело не в этом, — подумав, сказал он сухо и официально. — Я не о том. Мы отвлеклись от сути…

— Так вы, значит, не об этом? — огорчился Клочков.

— Нет, окороков и спирта я в виду не имел, — признался Семен Андреевич и улыбнулся. — Преступление, о котором я веду речь, совсем иного сорта…

Неожиданно Лещенко попросил слово для вопроса. Поднялся, отыскал глазами Веру Максимовну, опустил глаза. Сказал мягко, торопясь:

— Вера Максимовна, вы ничего не имеете заявить общему собранию? — и уставился прямым, внимательным взглядом, в котором Вера Максимовна прочла тревогу.

— Ничего, — отозвалась она, удивленная. Лещенко чуть-чуть наклонил в ее сторону голову, — дескать, «я очень рад» — и сел.

— Итак, — продолжал Семен Андреевич, — дело вовсе не в этих мелочах.

Вовсе не в том… Есть дела поважнее.

Все с напряженным вниманием уставились на оратора.

Орешников медленно засунул платок в карман, поднял обеими руками портфель, снова осторожно положил его и устремил пронизывающий взгляд на Лещенко.

— В течение нескольких лет, — продолжал он, понижая голос, — на больном дворе происходит неслыханное нарушение советских законов. Да, нарушение, которое невозможно терпеть дольше ни одной минуты. На больном дворе безнаказанно… то есть не так, — улыбнулся он, — не безнаказанно… а незаконно живут трое маленьких здоровых детей… Как хотите, но тут, товарищи, пахнет преступлением. Факт.

Он умолк.

Все облегченно вздохнули и сразу повеселели.

— В этом и заключается все наше так называемое преступление? — спросил Лещенко.

— Но какое ж это преступление? — отозвалась Серафима Терентьевна.

— Что? Вы не понимаете? — обернулся к ней Семен Андреевич. — Вы считаете, что сознательно заражать проказой здоровых детей, которые не могут за себя постоять, — это шуточки, это не преступление?

— Можно подумать, что мы и в самом деле что-то натворили, — заметил Плюхин.

— И ничего особенного тут нет, — подала голос Серафима Терентьевна.

— Дети при родителях… И ничего удивительного, — поддержала ее Катерина Александровна, — какое ж тут нарушение?

— Не нарушение? — воскликнул Семен Андреевич, удивляясь. — Вот так не нарушение! А кто из вас не знает закон ВЦИК об обязательной изоляции здоровых детей от прокаженных? Этот закон еще не отменен, дорогие товарищи, он еще действует, а вы…

Все присмирели. Все сразу вспомнили закон об изоляции здоровых детей от прокаженных родителей, закон, который на практике не проводился в жизнь. И всем вдруг стало ясно, что Семен Андреевич прав как бы там ни было, а закон нарушен, и никто никогда не сделал попытки напомнить о нем.