Бумажка пришла неделю назад. Но он все еще не мог принять решение — ехать или нет. Ему льстило приглашение, но больше всего Сергея Павловича тянуло в Москву экскурсантское чувство. Москва! Он видел ее давно, студентом. Много воды утекло с тех пор… Хорошо бы съездить, проветриться, посмотреть столицу, лично познакомиться с начальством, посмотреть Малый театр, музеи, побродить по улицам «матери городов русских».

Его тянуло туда, в столицу, еще и потому, что на повестке съезда стояли чрезвычайно интересные, важные, с его точки зрения, вопросы: будет делать доклад Кедровский, будут обсуждаться некоторые, продолжающие еще действовать, законы, установленные для прокаженных, но устаревшие. Впрочем, Сергея Павловича в не меньшей мере беспокоили кролики. На кого он их покинет? Ехать или нет?

Утром он принял решение — ехать.

Пригласив Веру Максимовну и старательно закрыв на ключ дверь кабинета, он, слегка краснея и пощипывая бородку, сказал, что через два дня ему придется отправиться недельки на три в Москву и на это время он передает ей «чрезвычайно важную и конфиденциальную функцию», о которой никто не должен знать.

— Дайте мне слово, — страшно серьезно посмотрел он на нее, — что вы никому и ни при каких обстоятельствах не откроете секрета. Даете?

Вера Максимовна так и ахнула — не предполагала об опытах…

— Ухаживайте за ними, кормите их, заботьтесь… Я пытался заразить, но безуспешно… Может быть, вам повезет, и к моему возвращению кто-нибудь из них станет наконец прокаженным, — сказал он, поручая ей заботы о кроликах.

А через два дня Сергей Павлович отправился в Москву, возложив обязанности главного врача на доктора Лещенко.

12. Сложный вопрос

Дней через семь после отъезда Туркеева в лепрозорий примчался Семен Андреевич. Он появился неожиданно, как всегда, с удивительно серьезным и даже суровым видом. У входа в докторский дом он очистил от грязи сапоги, потрепал Султана, бросившегося к нему навстречу, и прошел в кабинет.

Но вместо Туркеева увидел Лещенко. По выражению лица, по тону и жестам Орешникова заметно было, что приехал он неспроста.

— Может быть, я могу быть полезным? — осведомился Лещенко — Да, положение такое… откладывать нельзя, — неторопливо и даже как будто сердито заметил Семен Андреевич. — Если нет Сергея Павловича, то делать нечего — придется решать без него.

«Что ж это придется решать?» — слегка недоумевая, подумал Лещенко, уставившись вопросительно на гостя, который ходил взад и вперед по кабинету с сосредоточенным видом.

— Однако знаете что, — с подъемом проговорил Семен Андреевич, — давайте-ка сначала пойдем туда.

— Куда?

— На больной двор.

— Извините, я сейчас занят. Может быть, можно часа через два-три?

— Нет, надо сейчас, — твердо сказал Орешников.

— Гм, — Лещенко опустил глаза, не зная, как ему быть.

— Если так, то ладно, — решил гость, — оставайтесь, я пойду сам.

День был серый, кругом лежала непролазная мартовская грязь. Но Семен Андреевич не замечал ни сырости, ни грязи. Сдвинув на затылок намокшую барашковую шапку, распахнув пальто (ему было отчего-то жарко) и помахивая руками, он шел на больной двор. Миновав голую сиротливую аллейку, он очутился на территории прокаженных.

На больном дворе жили трое здоровых детей, родившихся от прокаженных родителей: один годовалый мальчик — Феденька Рябинин и две девочки — Ариша Афеногенова, которой шел третий год, и Любочка Уткина — любимица Веры Максимовны, только что отпраздновавшая седьмые свои именины.

Семен Андреевич наискось перешел больной двор и направился в гости к Уткиным. Его там знали по прежним посещениям, но не ждали. Очистив у входа сапоги, он вошел в барак. Вся семья была налицо. Авдотья протирала стекла, меняла занавески на окнах. Федор сидел неподвижно на скамье, уставившись синими очками в пол, точно думая о чем-то важном, загадочном. У него, как у большинства больных, особенно мужчин, болели глаза. Любочка хлопотала с куклами в отведенном специально для нее углу, куда никто из больных не допускался. Русые волосы были заплетены в маленькие, жиденькие косички.

— Мама, а почему у нас нет мальчика?

— Какого мальчика? — с удивлением посмотрела на нее Авдотья.

— Брата.

— Потому что нет, — с неохотой отозвалась Авдотья. — Дай бог — одну упасти, — посмотрела она на нее неспокойными глазами.

— А ты будешь здорова?

— Буду.

— Когда?

— Ну и привязалась! — не утерпела Авдотья. — И чего ты нынче разговорилась так? Кто тебя за язык тянет? Пошла бы к Вере Максимовне.

— Завтра пойду. — И Любочка снова принялась хлопотать с куклами. — А ты мне сошьешь к Первому мая платье? И куклам сшей.

— До мая еще далеко.

— Папань, а когда ты поправишься?

Федор шевельнулся на своем месте, приподнял голову, скользнул очками по дочери и, махнув рукой, ничего не ответил.

— А ты хотела бы поступить в школу? — послышался неожиданный голос с порога. — Тебе ведь пора и в школу, — сказал Семен Андреевич, наблюдая, как Любочка усаживает кукол на крошечные стулья.

— Здравствуйте, Семен Андреевич, — обрадовалась Авдотья, вытирая руки о передник.