Читаем Прогрессоры полностью

Мы останавливаемся на последний привал в дне пути от Чанграна, на караванной стоянке с колодцем. Наши верблюды-трудяги, наконец-то напиваются вдоволь. Нас окружает вельд, трава, растущая на полумёртвой почве жестка, как наждак — но верблюды ухитряются её ощипывать. Мне больше всего на свете хочется выкупаться — но до благ цивилизации далеко, как до звёзд.

И я жду разговора. Нет ничего ужаснее, чем отложенный разговор, ждать — хуже, чем догонять, оэ!

А Госпожа наша А-Рин изволит уделить мне время не раньше, чем все, наконец, угомонились и устроились на ночлег. Я понимаю, что она права — но злюсь на задержку. Мне стоит большого труда не наговорить грубостей сходу — молчу исключительно потому, что жажду увидеть, как эта особа будет оправдываться.

А она подходит, поправляет церемониальную прядь у виска, поднимает на меня глаза и говорит:

— Сердишься, Коля? — не на кши-на, а… как полагается.

Я только инстинктивно оглядываюсь, убеждаясь, что никто не слушает. А она говорит:

— Не волнуйся. Я — дикарка, с гор Хен-Ер. Так что — язык знаю. Правда, не очень афиширую происхождение с тех пор, как Господин Эр-Ми назначил меня Советницей Сражающихся-в-Тени, но ведь от судьбы не уйдёшь, правда?

— Марина, — говорю я по-русски, — какого чёрта ты тут делаешь? Вот просто — какого дьявола?

— Ты удивишься, — улыбается Марина. — Работаю.

— Давно?

— Дольше тебя. Четвёртый год. Прибыла на одних крыльях с первым резидентом Этнографического Общества. Он — его звали Олег Гнатюк — через месяц был отстранён от программы из-за тяжело поддающихся контролю агрессивных импульсов, а я осталась. С тех пор была негласным резидентом КомКона.

Я тру подбородок. Ну да. Всё правильно. И где были мои глаза?

— Хорошо, — я пытаюсь улыбнуться. — Всё это хорошо и даже прекрасно. Я восхищён твоим профессионализмом. Но к чему был этот цирковой номер дивной зимней ночью в дворцовом парке? «Цыганочка» с выходом — блондинка из старого глупого анекдота? Никак по-другому нельзя было сказать… что вы там хотели сказать!

Марина качает головой.

— По-другому ты бы не поверил.

— Так решил твой болван-куратор? Рашпиль, да?

Марина смеётся.

— Это ты дядю Ваню так приласкал? Добрый же ты человек… Коль, прости, ведь ты даже сейчас злишься и отказываешься верить, что никто из нас не желает зла — ни тебе, ни Нги-Унг-Лян. Я права?

— Почему я должен верить? Ты скажи, почему я должен верить — если вы как конкистадоры… нет, как фанатики во время Крестовых походов? Кирзовыми сапогами… Я понятия не имею чему вас учат и как учат — но у меня достаточно здравого смысла, чтобы определить, к чему это приводит. Насильники и убийцы, — сорвалось у меня с языка само собой, и я тут же пожалел о сказанном. — Я имел в виду вашу неразборчивость в средствах, — поправился я, снизив тон.

— Всё правильно, — говорит Марина печально. — Поэтому твоё руководство и не хотело допускать тебя до работы. Дядя Ваня приложил много сил, чтобы уговорить Резникова. Этнографы считали, что твоя эмоциональная травма может всерьёз помешать работе в таком непростом мире, как Нги, а наши — что работа успокоит тебя, а твой настрой, скорее, поможет ничем не повредить.

Я демонически хохочу.

— О! Моя эмоциональная травма! Рашпиль уговаривал Резникова! Барышня, вы меня уничтожили! Антон Семеныч считает меня одним из лучших резидентов Общества, а ты пытаешься…

— Коля, — тихо говорит Марина, — послушай, пожалуйста. Если можешь.

Я ловлю себя на желании обхватить себя руками, как абориген, не желающий ничего слышать. Усилием воли сую пальцы за ремень.

— Ладно. Готов внимать любому бреду.

— Я читала твоё личное дело, — говорит Марина виновато. — На всякий случай. Дядя Ваня не исключал возможности нашей совместной работы, поэтому… в общем, я знаю. Знаю, что твой отец погиб в результате непрофессиональных действий его напарника-комконовца. Знаю, что ты фанатически любишь этнографию, что ты продолжаешь династию, и что тебя ещё в университете пытались убедить поменять специализацию — но ты упёрся… из-за отца. И потом — тебе претили любые намёки на использование контактов с ксеноморфами в практических целях. Ты хотел заниматься чистой наукой.

— Да, я упёрся. Я — упрямый осёл. Дальше что?

— Дальше ты развёлся, — говорит Марина еле слышно. — И, судя по досье, у тебя были веские причины.

— Я — женоненавистник, — констатирую я. — Никаких причин не было, я бросил её просто так. Из страсти к мучительству. А ещё я лично сжёг Джордано Бруно, бомбил Хиросиму и мечтал отравить вашего шефа. Дальше?

— Ты улетел с Земли с облегчением, — продолжает Марина. — С головой ушёл в работу. Был поразительно успешен на Шиенне. Твоя миссия была прекращена из-за нервного срыва — в результате непрофессиональных действий куратора ты потерял основной объект…