— Нет, Алессандро. У меня совсем иные планы на жизнь, — загадочно улыбнулся сопранист.

Часов в восемь утра вся честная компания по традиции собралась в обеденной зале. Сильвио, не выспавшийся и недовольный, присоединился к нам к половине девятого. Уж лучше бы он остался завтракать в гостевой комнате: сидя за столом, синьор Долорозо бросал на князя до того нескромные и вызывающие взгляды, что я даже усомнился в его «виртуозности» и хотел было вывести из-за стола, но Доменика мне не позволила. Что касается Петра Ивановича, то он не воспринимал всерьёз этот нелепый флирт. Но вот меня этот деятель в конце концов достал, поэтому я не придумал ничего лучше, чем предложить ему починить свою туфлю в обмен на хороший костюм. Сильвио согласился, и до конца трапезы мы его не видели и не слышали.

После завтрака Стефано и Сильвио поспешили откланяться и стали собираться в путь. Пётр Иванович любезно предоставил «виртуозам» лакея и кучера, рассудив, что певцу не место на козлах, а также вручил Стефано корзинку с оладьями, с усмешкой намекнув, чтобы они поделили поровну. Крепко обнявшись с другом, я обещал навестить его, как только буду в Риме.

Доменика, несмотря на первоначальные протесты, вскоре поддалась на уговоры с моей стороны и согласилась остаться с нами, дабы на следующий день мы вместе выехали в Рим. После обеда синьорина Кассини выпросила у князя разрешение позаниматься со мной вокалом в его кабинете. Прозанимались мы часа два с половиной, после чего Пётр Иванович вновь позвал меня строить баню, весьма оценив моё рвение к работе, а Доменика осталась в кабинете репетировать свою оперную партию.

К вечеру, когда совсем стемнело, строительство было почти завершено, оставалась лишь самая малость, которую князь решил доделать по приезду из Рима. Пока что мы сидели в кабинете и наслаждались прекрасной игрой Доменики, которая согласилась исполнить для нас свои композиции, а затем и запела, и её голос хотелось слушать вечно. На этот раз со стороны князя не последовало столь бурной реакции, как день назад, вероятно, сказалась усталость после напряжённой физической работы. Что до меня, то с непривычки болели мышцы плеч, но я не обращал на это внимания.

— Пётр Иванович, помните, вы утром обещали рассказать про наших предков, — напомнил я, когда Доменика прекратила играть и, поднявшись из-за клавесина, присоединилась к нашей компании за карточным столиком.

— Завтра расскажу. В дороге. Всё равно заняться нечем будет. А сейчас, дети мои, пора спать. Выезжаем на рассвете, не поторопитесь — останетесь здесь.

Глава 42. Согласие и примирение

Рано утром изящная княжеская карета, запряжённая четвёркой вороных, выехала из ворот тосканской резиденции Фосфориных и вскоре покатилась по Кассиевой дороге на юг Италии. Как утверждала Доменика, эту древнейшую магистраль строили её дальние предки, от которых и произошла фамилия «Кассини», но, к сожалению, никаких доказательств она предъявить не могла.

Ранний выезд и предшествовавшая ему бессонная ночь — по закону подлости, нам обоим в ту ночь было не уснуть — привели к тому, что, едва только отъехав на пару километров от дома, Доменика сладко уснула в моих объятиях, а затем и мои «системные ресурсы» были захвачены Морфеем. Мы так и проспали четыре часа, свернувшись клубком на мягком сидении. «Как два котёнка», — потом смеялся Пётр Иванович.

Надо отдать должное князю, который хоть и поворчал впоследствии и назвал «лодырями и лежебоками», но будить нас не стал, вероятно, из уважения к Доменике. Проснулись мы лишь к полудню, когда лучи солнца бесцеремонно проникли к нам в карету через «открытый порт» — щель в ставнях на окнах кареты — и заставили открыть глаза.

— Сними парик, — приказал князь. — Хочу взглянуть, как светится «луч утренней звезды».

Протерев глаза, я выполнил просьбу родственника. Тот удовлетворённо улыбнулся одним уголком рта.

— Превосходно. Ещё раз убеждаюсь в подлинности твоего происхождения.

Я понял, что он имеет в виду. Ещё вчерашним утром, когда мы кололи дрова во внутреннем дворе, я обратил внимание, что фосфоринская белая прядь на солнце отливает серебром. У себя я такую особенность никогда не обнаруживал лишь потому, что виски сбривал и в зеркало почти не смотрел. Родители тоже мало обращали внимание на подобную мелочь, уделяя внимание в большей степени моей учёбе, нежели внешности. Отец так и вовсе не придавал никакого значения этому фамильному изъяну. Теперь же, по всей вероятности, Пётр Иванович подтвердил наличие данной особенности и у меня.

— А вот у моей ненаглядной невесты волосы на солнце отливают золотом, — заметил я, целуя руку просыпающейся Доменике. Она так и не поняла, о чём был разговор, поскольку мы говорили по-русски.

— Доброе утро, ваша светлость, — потянувшись по-кошачьи, промурлыкала Доменика. — Простите нас за столь непозволительную дерзость — уснуть в вашем присутствии.

— Пустяки, — отмахнулся Пётр Иванович. — Но вам же хуже: ночью будет не уснуть.