Читаем Программист в Сикстинской Капелле полностью

— Я почуяла неладное и пришла сюда, не дождавшись, пока позовёшь. Ты потерял сознание, Алессандро. Ещё секунда — и тебя бы не было.

— Не беспокойся, я ещё лет двадцать точно протяну, — вот я вообще не знаю, зачем я это сказал.

— Ты приехал какой-то странный. Что случилось?

— Ничего особенного. Просто кино кое-какое примерещилось, — я вновь безуспешно попытался объяснить происшедшее логически. — Помнишь ведь, что такое «кино»?

— Да, меня родители иногда туда водили. Это как театр, только артисты находятся за стеклом, — объяснила свою версию Доменика, чем вызвала у меня лишь умильную улыбку.

Надо будет при удобном случае рассказать ей основные принципы работы кинематографа и телевидения.

— Значит, примерно представляешь. Но это неважно. Думаю, мне пора вылезать отсюда, перепад температур вполне мог вызвать проблемы с сосудами. Ты не могла бы… подождать меня в коридоре?

— Нет. Не могу оставить тебя одного. Вдруг тебе опять станет плохо и ты упадёшь?

— Ладно. Дай мне полотенце и отвернись, пожалуйста.

— Будто я тебя не видела, — обиженно прошептала Доменика, но сделала то, что я просил.

Выбравшись из ванны и обернув вокруг талии полотенце, представлявшее собой просто кусок полотняной ткани, я подошёл к Доменике сзади и крепко обнял её за плечи.

— Прости, что заставил тебя волноваться, — шепнул я ей на ушко.

— Алессандро, я всегда буду волноваться за тебя, — Доменика повернулась ко мне лицом, и я не удержался, чтобы поцеловать её.

— Твои губы, — с придыханием прошептал я, — будто сладкое вишнёвое вино, опьяняющее с первого же глотка.

Я знал, с чем сравниваю. Старшая сестра как-то раз привозила такое вино из Финляндии. Оно было очень сладким, но одновременно крепким и одурманивающим, с горьковатым миндальным оттенком: после первого же бокала я почувствовал себя в Эллизиуме и весь оставшийся вечер изводил родственников своим невообразимым пением.

— Не своди меня с ума, Алессандро, — тихо сказала Доменика, вроде бы робко отвечая, а вроде бы сопротивляясь моим поцелуям. — Сейчас не время и не место.

В какой-то момент я почувствовал, как моё жалкое детское достоинство соприкоснулось с мягкой и тёплой ровной поверхностью. Преодолев едва наползающее желание, мы молча отстранились друг от друга, понимая, чем могут закончиться эти невинные прикосновения.

— Одевайся и приходи ко мне в комнату, — Доменика вручила мне аккуратно сложенную чистую одежду — белую шёлковую рубашку и такие же панталоны с кружевной оборкой. Вспомнил беднягу Буратино в «плену» у Мальвины, но вслух ничего не сказал: я не капризная барышня, что дали, то и надевай.

— Да, забыла тебе сказать, — уже на пороге комнаты вспомнила Доменика. — Дедушка Беппо будет спать в твоей комнате на диване, пока мы не приведём в порядок заброшенное помещение на первом этаже.

— Ничего, потерплю. Думаю, старик по ночам ведёт себя лучше, чем Каффарелли. Меня больше беспокоят кони твоего якобы дядюшки. Вы их на улице оставили?

— Нет, как можно! Я дала Беппо ключи от заброшенной конюшни…

— Это небольшой сарайчик рядом с туалетом?

— Именно. У деда, Доменико, был когда-то конь. Но потом он помер, а дед состарился и не стал покупать нового.

— Ясно, значит всё в порядке.

После ванны я отправился в спальню Доменики, дабы, не смущая аскета Чамбеллини и его слугу, разделить вместе скромную вечернюю трапезу, состоявшую из хлеба, вяленых помидоров и разбавленного тёплого вина.

— Ах, Алессандро, какой же ты милый в этих кружевах, — не сдержав приступа нежности, воскликнула моя сентиментальная итальянка. — Come un cherubino!

— Ну да, конечно, — попытался отшутиться я. — Паж Керубино, который охмурил графиню и затем сложил голову на войне[63].

— Вот что за дураки мальчишки! — возмутилась синьорина Кассини. — Только бы про войну да про соблазнение невинных девушек!

Как же ты прекрасна, даже в гневе! Просто Минерва — воинственная богиня справедливости и мудрости. Не сдержав порыва радости, что наконец-то вижу её, а нас никто не видит, я просто подхватил её на руки и закружил по комнате.

— Алессандро, хватит! — смеясь, прикрикнула на меня синьорина Кассини. — Поставь на место.

Я очень осторожно положил её на кровать, а сам сел рядом. Как же я соскучился по её лучезарной улыбке!

— Сейчас вино совсем остынет, — этой фразой Доменика вернула меня с небес на землю, напомнив о низменных потребностях. — Второй раз греть не буду.