Читаем Профессия – киллер полностью

Но в эту секунду одна из дверей открылась. Из комнаты вышел еще один гоблин — видимо, решил узнать, что за странный шум у тех, кто играл в карты. Он замер с удивленными глазами в дверном проеме.

Я приставил глушак к его груди напротив сердца и выстрелил. Гоблина отбросило назад — туда, откуда он вышел. Наступив на его тело, я прошел в комнату и увидел Милку.

Она лежала на кровати, совсем без одежды, и руки ее были крепко привязаны веревкой к спинке. На ее груди, верхом, у самого лица, сидел голый Тимур, повернув голову в мою сторону, и удивленно таращил на меня глаза.

— Я пришел, Тимур.

Прыгнув вперед, к кровати, я со всего маху пнул его ногой в лицо.

Он завалился на спину, неловко перевернулся, рухнул на пол и, тихо мыча, стал медленно подниматься… Во многих фильмах, когда показывают концовку, там два врага встречаются и, благородно бросив оружие, долго бьются, пока один из них, собрав остатки сил, не наносит другому последний удар.

Я бы, конечно, мог сделать то же самое: бросить пистолет, дать Тимуру очухаться и потом драться с ним…

— Тебе не повезло, Тимур. Я не рыцарь. Да и ты тоже. — Я подождал, когда гоблин устойчиво зафиксировался на четвереньках. — Ты и не человек даже. И потому умрешь позорной смертью — воин так не умирает.

Я присел, вставил ствол ему между ягодиц и три раза нажал на спусковой крючок. Дико вскрикнув, гоблин несколько раз дернулся, выгнулся дугой, опять сложился… И затих.

Все. Прощай, мой персональный кошмар… Сорок один. Возвращаюсь в нормальное состояние. Мне сейчас понадобится не боевой транс, а вся нежность и любовь, на какую я только способен…

Выйдя в соседнюю комнату, я взял со стола нож, видимо, принадлежавший одному из картежников, и, вернувшись, перерезал веревку, стягивавшую Милкины запястья.

Она села на кровати и, прикрыв грудь руками, испуганно смотрела на меня. Клянусь вам, такая боль была в ее глазах, что только за одно это можно было твердой рукой беспощадно убивать всех гоблинов в радиусе видимости и слышимости.

Отняв одну руку от груди, Милка показала на трупы и еле выговорила трясущимися губами:

— Они меня… Они…

И все, не было больше сил что-то сказать. Моя маленькая женщина сжалась в комочек и зарыдала.

Я знаю, я все знаю… Сорвал с себя ветровку, укрыл ее хрупкое тело и поднял на руки, крепко прижав к своей груди. И успокаивал, убаюкивал, целовал соленые от слез глаза, шептал что-то нежное…

Я знаю, солнышко мое, знаю… Они не отпустили бы тебя. После такого не отпускают. Ты умерла бы вместе со мной. Потому что это гоблины, нелюди…

Но мы с тобой живы, мы вместе. Я с тобой, половиночка моя, я помогу тебе все это пережить и забыть навсегда…

Да-да. Ты про все это скоро забудешь, потому что мы вместе — ты и я. Мы живы — это уже хорошо. А те, кто это сделал, — посмотри, вот они. Они уже остывают. И никто никогда не узнает, что здесь произошло…

Ну вот, ты уже перестала плакать, успокойся. Дай я уберу слезы с твоих щек губами… Ты смотришь в окно? Боишься, что где-то там еще есть гоблины? Ну да, конечно, их много расплодилось в последнее время, они живут среди нас, а мы не замечаем, что рядом — гоблин…

Но ты не бойся. Я чую этих нелюдей за версту и буду их убивать, пока смогу шевелить руками и ногами. А когда откажут руки и ноги, я буду грызть их зубами.

Ну а если меня вдруг не станет, ты не переживай: для каждого гоблина обязательно найдется киллер.