— Как великий государь наш Борис Федорович учинился на великих государствах Русийского царствия и государь наш к султану ни с чем не писывал, и от турского Магмет-султана присылка к его царскому величеству также никакова не бывала. А как прибыл гонец султанский с дарами и с предложением дружбы, то великий царь наш Борис Федорович выслал его с бесчестием: не взял даров и вместо шубы послал султану свиную шкуру и парчовый мешок, наполненный нечистотами.

Послы дружно захохотали.

Видя изумление персидских дипломатов, дьяк Иван Шарапов охотно разъяснил, что причиной смеха является парчовый мешок, обязанный своим содержимым дворянину Темиру Васильевичу Засецкому.

Ханы с тонкой иронией одобрили остроумие догадливого царя Бориса Годунова и щедрого Засецкого и, поблагодарив за приятную беседу, просили благосклонно выслушать церемониал приема шах-ин-шахом русийских послов.

— В непобедимом Иране, — веско начал Азис-Хосров-хан, — где царствует грозный завоеватель многих государств — великий шах Аббас, все послы других стран, которых удостаивал приемом шах-ин-шах, падали ниц перед солнцем Ирана. Уши великого повелителя Ирана благосклонно будут открыты к просьбам послов царя Бориса Годунова выслушать послание мудрого русийского царя не на майдане, а в Давлет-ханэ шах-ин-шаха.

На окаменелых лицах русийских послов едва отразилось удовольствие от результатов проявленной настойчивости.

Фергат-хан, поправив крупный бриллиант на мизинце, вкрадчиво заговорил:

— Клянусь Меккой, благородные послы, вы родились в четырнадцатый день луны, ибо удостоены после приема приглашением на совместный обед с великим из великих шахом Аббасом и на шахский пир, которым не будет удостоен никто из иноземцев. И в знак большой дружбы и любви к северному царю, мудрейшему из мудрейших Борису Годунову, грозный повелитель Ирана допустит тебя, князь, при передаче послания поцеловать его великую шахскую ногу.

Едва дослушав толмача, Темир Васильевич вскочил, и из его разжатого кулака выпал сплюснутый аббаси.

Будто раздуваемый кузнечными мехами, ходил ходуном на груди расшитый кафтан.

Князь Засекин из-под бровей взглянул на Темира Васильевича и перевел тяжелый взгляд на ханов:

— Государь наш послов его Аббас-шахова величества зовет к своей царской руке… у ноги шаха мне не бывать, и в ногу мне шаха не целовывать.

Ханы, вспомнив приказание шаха по возможности не раздражать послов грозного соседа, необходимого для совместных действий против суннитской Турции, поспешили уверить русийских послов, что проницательный шах-ин-шах, благосклонно выслушав ханов, пришлет послам достойный ответ на их просьбу допустить их к великой шахской руке.

Караджугай-хан, Ага-хан, Эмир-Гюне-хан, Эреб-хан и Карчи-хан сидели на почтительном расстоянии против шаха. Выслушав Караджугай-хана о предложении англичан укрепить на Персидском заливе гавань Гамрун «для процветания торговли с Индией» и Эмир-Гюне-хана — о просьбе Годунова отпустить на север кахетинского царевича Теймураза, задержанного заложником в Исфахане, шах хмуро отложил решение до прихода хана от русийских послов:

— Необходимо раньше проникнуть в тайные планы московского царя, а потом ответить и дальновидным англичанам и дальновидному Годунову. Из-за одной веры он не будет таскать через горы в подарок грузинским царям хвостатые шубы.

— Ибо сказано, — тонко вставил Эмир-Гюне-хан, — глаза его открыты, как у бухарского менялы.

Шах улыбнулся. Советники одобрительно посмотрели на «веселого» хана.

Решив до приезда Али-Баиндура не принимать послов Годунова, шах с советниками перешел к обсуждению новых пограничных укреплений на Атреке и поселении в Мерве как военной силы против узбеков, преданных Ирану турок-каджар.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

По узкой улице Есгерабата, сдавленной слепыми глинобитными заборами, шел юный персиянин Керим с обветренным лицом, придерживая заскорузлыми пальцами висящий на плече залатанный мешок. При каждом шаге Керима вздымалась пыль, покрывая его лохмотья серым налетом.

Уже остались позади глинобитные стены, за которыми, в низеньких лачугах, вылепленных из глины, ютились каменотесы, хаммалы, лудильщики, чувячники, гончары и другие мелкие ремесленники, с рассвета растекающиеся по великолепной столице Исфахану в поисках заработка. В этих лачугах не дымились мангалы, не стиралось белье. Весь обед состоял из сухого лаваша и чашки пресной воды, вся одежда — из грубой коричневой рвани и праздничного, сшитого из мешка плаща, висящего, как роскошь, в углу лачуги.

Изнуренные женщины слонялись по глиняным квадратам дворов, изолированные от жизни густыми чадрами и высокими стенами.