В комнате, над комодом, громко тикали часы, словно молотком постукивали по голове, и от каждого удара больнее, в такт часам, стучало потревоженное сердце. И вся жизнь казалась отравленной, ненужной, и вся изба, такая прежде родная, налилась острой тоской и страхом за будущее. Поднимаясь из-за стола, Анисья разбила блюдце. «Посуда бьется к счастью!» — подумала она.

И для кого Анисья возилась с горшками, кастрюлями? Нужны ли ей свиньи, куры, корова? На что ей дом, если счастье навсегда покинуло ее!.. «Возьму вот сейчас и уйду к матери, в другую деревню. Брошу все, к черту, и уйду».

Но Анисья не ушла из дома. Она весь день провозилась на кухне — мыла горшки, кастрюли, готовила обед. Почистила у коровы, накормила поросят, кур. А вечером пошла к пруду полоскать белье.

Анисья так заработалась, что даже вздрогнула, почувствовав на своем плече чью-то руку. Она обернулась и увидела Степана. Он присел на корточки и просто, чуть грубовато, как это делал когда-то раньше, спросил:

— Тебе помочь?

Анисья стояла на коленях на деревянном помосте, с которого бабы полоскали белье, а рука ее с наволочкой застыла в воде. И так как она молчала, Степан повторил вопрос:

— Помочь, спрашиваю?

Анисья молчала.

— Ты слышишь меня — помочь?

И тут она очнулась и, глядя в его извиняющиеся глаза, поняла все.

— Пошел бы ты, Степушка, вымел полынь в избе. Насекомых нет уже, поразбежались, а дух от нее остался. Я уж справлюсь тут одна.

Степан поднялся и с каким-то надрывом в голосе глухо проговорил:

— Да, полынь — трава горькая, вымести ее надо, проклятую.

— Чего-чего? — переспросила Анисья.

— Я так, сам с собой, — проговорил Степан, повернулся и зашагал домой. Сильно ссутулившись, удрученно-печальный! В жизни всегда так: хочешь одно, а получаешь другое.

ЮЛА

Ночь. В окно пятиэтажного дома заглядывала бледная луна, и на полу, от окна до кровати, протянулась светлая дорожка. На кровати лежал Петр Петрович, мастер с завода «Красная звезда», и влажными глазами смотрел на луну. В комнате пахло сиренью и сгоревшими котлетами. Петр Петрович прислушался, и ему показалось, что из спальни жены доносятся всхлипы. Он подумал: «Вот дура! Сама решила уехать от меня, а теперь плачет! Пойми женщин!»

Он знал, что жена закрыла дверь спальни изнутри на замок. Так она стала делать после своего решения разъехаться с ним, и поэтому он даже не пытался пойти к жене и приласкать ее, а может даже, и помириться.

Слезы невольно навернулись на глаза Петра Петровича, и он смахнул их кулаком. Никто не знает, как ему тяжело! Все время что-то давит ему на грудь, будто кто-то кинул двухпудовую гирю. Ему тяжело оттого, что он не знает причины ухода жены. Петр Петрович всегда удивлялся ее поступкам, особенно нежеланию жены объясниться с ним по этому случаю. В последнее время жену раздражало буквально все: дерьмовая зарплата мужа, неумение добиться чего-то в жизни, мятые брюки, розовое лицо с густыми усами. Петру Петровичу было досадно, что жена перестала разговаривать с ним и делает вид, что не замечает его. Вот сегодня, например, стала жарить котлеты, но как только Петр Петрович зашел на кухню, она бросила все разом и ушла к себе, а котлеты, оставшись без присмотра, сгорели. Только вонь от них осталась. Хоть занятие по гражданской обороне проводи! Только ни к чему гражданская оборона — больше нет у нас врагов.

Петр Петрович вспомнил, как он познакомился с женой. Смехота одна! Было это так. Зашел он однажды в городскую столовую, взял обед и уселся за стол, который стоял у выхода, в самом углу. Несмотря на перестройку, на столе стояли соль и перец — роскошь со времен застоя. Остальное все изменилось! Цены, как альпинисты, полезли вверх, и всё — договорные. Многим непонятно: кто с кем договорился, на какой основе и в чей карман текут договорные рубли. Вдруг Петр Петрович заметил в супе таракана. Суп был холодный, и таракан шевелил усами. Он был измученный, словно приполз с чужой стороны, с южной гряды Курильских островов. Петр Петрович никогда не Страдал брезгливостью, а тут его передернуло, и он попросил жалобную книгу. Подошла заведующая столовой: молодая, с высоким бюстом и белой шеей. На ее лице сразу родилась улыбка.

— На что жалуетесь? — приглушив голос, спросила она и положила руку с лакированными ноготками на плечо Петра Петровича.

— Хочу знать, как в мой суп мог попасть таракан, — сказал строго Петр Петрович, тыча ложкою в тарелку. — И что ему от меня надо? Я же не платил за него деньги!..

Заведующая развела руками. Улыбка тут же сошла с ее лица. Она наклонилась над тарелкой и тихо, почти на самое ухо, произнесла:

— Да это же не таракан!.. Это лук!.. Цибуля!..

— Ну да! Не разбираюсь будто бы! — не согласился Петр Петрович с заведующей. Он перевел взгляд на окно, за которым, позванивая, шел трамвай.

— Вы сами как таракан! — хихикнула заведующая и небольно дернула его за ус.