Читаем Проблески ясности полностью

Спешно шагая вдоль пустой дороги, он тихо стучал стоптанными каблуками туфель по асфальту, и грязь облетала с его обуви, пока, наконец, внешний вид туфель не приобрел относительно порядочный вид, чтобы войти в город, если конечно, он движется в правильном направлении. По дороге больше не проехала ни одна машина, что, впрочем, неудивительно. Сообразив, что сейчас все же раннее утро, так как за последние полчаса посветлело, туман рассеивался, он, тем, не менее, знал, что без хоть какой-либо значимой причины машины не будут кататься здесь в столь ранний час.

По пути он приводил одежду в порядок, как и волосы. На него вдруг напало неприятное, навязчивое волнение. Это несколько странно, но стоит сказать, что он страдал постоянными приступами навязывания тревог и выдумывая поводы для беспокойства на ровном месте, там, где иной человек бы и не озадачился такой бессмыслицей. Иной раз его склонность можно было назвать благом и даже благоразумием, ведь с вопиющим волнениями он приобрел сильный инстинкт осторожности, предугадывая то или иное событие наперед, предвещая развитие ситуации и такого навыка, быть может, многим не хватало в этом городе, очень многим. Впрочем, что же лучше: беспечность и жизнь одним днем или параноидальная тревога и осторожность? Сгорать, рискуя больше не вспыхнуть, либо тлеть, медленно, скучно, но долго? Стоическое принятие любой действительности, отбрасывая мгновения прошлого и будущего, довольствуясь настоящим, которое и можно-то лишь отнять у живого существа, или все же желание жить грядущим, отбрасывая философские суждения и руководствуясь принципом о береженном человеке? Второе сложнее, но зато он знает, что ни во что не влезет, забегая мыслями далеко в будущее, точно в партии шахмат зная ходы наперед, правда, иной раз можно и пропустить мат, если не хватает опыта. Именно это навязчивое чувство попасть впросак, проиграть, оступиться, и овладевало им попеременно и всегда в самых пустяковых и бытовых ситуациях. Он мог перебрать сотни вариантов любого события с его самым худшим развитием, и, хоть, в итоге никогда ничего не случалось, это не служило хоть каким-либо успокоением до следующего раза.

Шагая в неочевидном пока направлении, он вдруг озадачился тревогой, а что, если в тех заброшенных полях возьмут, да и сыщут, охотники или какие люди, труп. Будут идти через поле, замечая примятую трава, а там мертвец. Без хоть каких-то зацепок, но приедут детективы, полиция и он не сомневается, что хоть кто-то да видел его, он чувствует, что они различат следы туфель. Думая об этом, он в панике хватается за голову, а на ней нет шляпы. Его охватывает чувство, что именно ее найдут где-нибудь рядом, и конечно, весь город, каждый его житель знает эту шляпу наизусть и все разом укажет на виновника. Но ведь он не виновен, и ничего не совершал. Но как выкрутится, все указывает на иное? Он мотает головой, готовиться заметить слежку, но никого не видно, но он знает, что кто-то видел его, запомнил. Та машина, что она делала на этой трассе так рано утром, и как ее свет лег так ровно на ту озерную гладь? Этот человек и убил, и сбежал, вывез труп и бросил, и он знает, что укажут на несчастного, кто потерял шляпу. И когда его найдут, ему не отвертеться. И совсем нечего сказать в свое оправдание, что он, в конце концов, там делал, один, да еще в такое время, одетый не для прогулок по заброшенным полям, что делал, что? Как ни странно, на этот вопрос и у него нет находилось ответа. Успев несколько раз опознать выдуманный им же труп и придумать последующее за то наказание, он стал припоминать события вечера. Как он оказался в этой глуши?