Читаем Про зло и бабло полностью

Выдернув из кармана платок, я на глазах не менее двадцати зевак быстро провел им по рулю, ручке двери и блоку сигнализации. Можно было в конец обнаглеть — перейти дорогу и поднять руку. Через минуту я уже мчался бы обратно. Но тогда эти тридцать зевак срисовали бы номер таксиста, а тот потом рассказал бы, куда возил странного водителя «Хонды».

Быстрым, но не лихорадочным шагом (см. «Крестный отец», сцена в ресторане во время убийства продажного копа) я пересек тротуар и утонул в сумраке наступающей ночи.

Через двадцать минут я был снова во дворе Милорадовой, где сел в свой джип и поехал домой.

Дело очень плохо. Я выпал из круга доверия, и сложно понять, отчего вокруг моей персоны роится такое количество подозрительных типов. Единственный ответ, который можно придумать в такой ситуации, прост до неприличия. Меня насадили на кукан в первый же день службы, чтобы контролировать и направлять. Так в СОС поступают, видимо, со всеми. Но юрист — другое дело. Юрист — хранитель тайн. И когда он начинает узнавать тайн больше, чем ему следует для защиты корпоративных интересов компании, он становится опасен.

Я вот только понять не могу: чем я могу быть опасен для компании, которая занимается святым делом — оживлением людей?

Открыв было рот, чтобы в очередной раз причислить себя к стану дураков, я снова похолодел.

«Черт возьми, — пронеслось в моей голове, — как я мог оказаться в такой ситуации?»

Всю дорогу до дома я хранил молчание и не мог дождаться минуты, когда войду в квартиру.

— Герман, милый! — вскричала Ирина, бросившись мне на шею. — Почему твой телефон отключен?

Моя девочка маленького роста, в ней сто шестьдесят сантиметров. Так что для того чтобы обнять меня за шею, ей нужно разбежаться и подпрыгнуть. Не выпуская ее из рук, я прижался губами к ее уху, и всю дорогу, что нарочито медленно, вразвалку, игриво шагал до спальни, шептал:

— Нас слушают и видят… Каждый наш шаг в квартире фиксирует камера… Каждый наш разговор слышут другие люди… Моя машина нашпигована шпионскими штучками, так что каждый мой мат на дороге врезается в уши других людей… Мой офис просматривается насквозь, мой сотовый, разумеется… Мы под полным контролем, девочка…

Когда я закончил и с улыбкой уложил ее на кровать, лицо ее было белее мела.

Делая вид, что приступаю к прелюдии, я снова прижался губами к ее виску.

— Нам нужно делать все то, что мы делали раньше…

— Боже мой, — услышал я. — Они видели нас и тогда, когда мы…

Я кивнул, обозначая поцелуй.

Только бы с ней не приключилась истерика. Истерики в такие минуты с женщинами случаются.

— Мы не можем погубить себя…

— Герман, — все еще не в силах заняться нашим привычным делом в такой обстановке, она царапала мне спину через рубашку, и губы ее дрожали, — мы можем отдать квартиру, машину и уйти…

— Мы уже не можем уйти. Мы уже не можем уйти… Нам нужно думать…

Не знаю, получил ли кто удовольствие от того, чем мы занимались с Ириной четверть часа. Мы, во всяком случае, нет. Клянусь богом, самое страшное не последняя минута перед повешением, а секс с любимой на глазах у толпы людей.

Утром я был свеж и бодр. Иным являться на совещание руководства СОС невозможно. Плохой вид разоблачает нездоровое поведение в быту, я же являл собой образец элегантности, источал свет, дышал здоровьем и соответственно всему этому был обязан без изъянов выглядеть. Больной юрист — стихийное бедствие для компании, и типаж Говоркова служит лучшим тому подтверждением. Если только он не выполняет какую-то особую миссию в этой компании, то следует предположить, что до него еще не добрались психологи СОС.

За десять минут до сбора в актовом зале я встретил в коридоре Молчанова и кивнул ему. Он подмигнул мне и снова занялся важным делом — разговором со своим заместителем. Все просто и достойно. Словно это не я вчера угробил троих его людей. Нет, не так… Вот так: словно он не знает, кто угробил вчера его людей. В любом случае, встревоженным вид Молчанова назвать было нельзя. Ну, оказались трое подчиненных в больнице, двое из них в реанимации, и что с того? Работа такая. Никто их силком в СБ не тянул…

С некоторых пор я полюбил совещания. Я всегда следую давно заведенной привычке находить в отвратительном хорошие стороны и принимать это отвратительное как подарок судьбы. Не будь этого, было бы другое, и никто не поручится за то, что другое не было бы отвратительнее этого.

На поиски хорошего в плохом много времени мне тратить не пришлось. Я нашел то, что искал.

Корпоративный язык общения имеет одну удивительную особенность. Компанейские правила предполагают некую утонченность определений, ориентированную на понимающих людей. Это некий иностранный язык, чужеродный русскому, я бы даже сказал, педерастический. Политкорректность, возведенная в ранг полного обезличивания предмета обсуждения, — вот что такое корпоративный язык.