Читаем Призыв Духа полностью

Не будем задерживаться на самом действенном аргументе традиционной католической мысли, представляющем воздержание как полную самоотдачу Богу. Эта мысль, несомненно, принадлежит Новому Завету (1 Kop. 7), но в древности она никогда не считалась связанной со священством. Ее относили к монашеской жизни. Целомудрие в Писании провозглашается предчувствием, предвкушением жизни вечной (Лк. 20, 34–36). Действительный выход за пределы половой жизни есть факт Царства Небесного и означает глубокую и таинственную к нему причастность, призвание к тому исключительному образу жизни, который основан на харизме, т. е. духовном даре целомудрия. Однако дар Духа подразумевает и свободу в Духе. Дар почиет на человеке, которого избирает Господь, независимо от того, какое положение занимает этот человек, будь он даже женат. Тогда он покидает свой очаг и посвящает себя Богу, принимая подвиг монашеского воздержания. Этот путь вовсе не связан с отправлением богослужения, которое совершается в общении веры, Слова и таинств.

В противоположность поздней западной практике, Предание отстраняет монахов от священства. Священство настолько связано с веком сим, с житейскими тревогами людей, что в идеале не должно сочетаться с состоянием, которое предвосхищает жизнь будущего века. Этой позиции не чужды соображения насчет пастырской мудрости. Священник должен очень близко, интимно знать все, что испытывают люди. Верно, что человек, познавший глубины духовной жизни, способен все понять и направить. Но не менее верно и то, что священник, познавший всю уязвимость обычной жизни, в своем естественном опыте обретет источник сострадания, которое облегчит ему переход от абстрактного нравственного суда к кротости по отношению к грешнику. И в то же время верно, что опыт неудачного супружества зачастую вредит духовной жизни. Психолог, которому я сказал, что наличие у священника супруги ставит множество практических проблем, возразил мне: «Но ее отсутствие ставит их еще больше». Вот почему апостол Павел требовал, чтобы брак священника был по человеческим понятиям удачным.

Помимо этих соображений, которые представляются мне верными для любой исторической эпохи, подобает принять во внимание еще одно, современное, возражение против безбрачия в Западной Церкви: в нашей цивилизации, где пол имеет большое значение, многие люди, рукоположенные в молодом возрасте, не могут более выносить связанного со священством образа жизни. В столь бесстыдном обществе, как наше, всякое неопровержимое утверждение может стать, по меньшей мере, неосторожным. Следует также признать, что супружеская жизнь большого числа восточных священников — наряду с добровольной бедностью и аскезой, глубоким личным и литургическим благочестием, пастырским самоотвержением — сближает их с прихожанами. Да и в протестантских Церквях брачная жизнь пасторов никогда не мешала выдвижению выдающихся богословов.

Конечно, брак — отнюдь не панацея. Кьеркегор иронизировал над датским протестантизмом, в котором брак сам по себе рассматривался как признак серьезности. Было бы неверным мистицизировать брак, как это поныне делается в отношении безбрачия. Надо подчеркнуть, наконец, и то, что современная восточная практика непременного вступления в брак перед рукоположением никак не соответствует духу Павла. Для апостола было важно, чтобы счастливая семейная жизнь человека указывала на такие его добродетели как сила и мудрость. А ведь нет ничего ненадежнее, чем наскоро заключенный брак, и вряд ли обремененный им выпускник богословской школы станет от этого сильным и мудрым священником.

Если никакой образ жизни не может быть обязательным и считаться неотъемлемо присущим полноценному пастырю, то перед Церковью встает еще одна проблема: как относиться к вступлению в брак после рукоположения. Каноническое предание однозначно требует, чтобы священник, женившись, становился мирянином. На Западе такого отлучают. Однако известно, что в западном чине рукоположения ничего не сказано о целомудрии, а лишь об обете безбрачия. Часто говорят о мистическом браке между епископом и его епархией, между священником и алтарем. Заключить после этого «физический» брак означало бы, дескать, стать двоеженцем. Кто же не заметит здесь смешения уровней, намеренной игры словами? Ныне в хорошо осведомленных католических кругах полагают, что в конце концов Церковь уступит в этом пункте. Многие православные богословы считают, что традиционный запрет священнику жениться имеет чисто пастырское основание: не должно отягощать двусмысленностью отношения священника с незамужними женщинами.