Лоренсо опустил голову и повиновался. Он отправился к Инес, с которой говорил, но лишь намеками. Ему разрешили всего одно свидание с узницей, всего на несколько минут. Монах сообщил ей, что он отправляется в далекое путешествие с неизвестной целью. Куда? Он еще не знал. Девушка стала умалять взять ее с собой. Невозможно, ответил Лоренсо, ее не выпустят за порог этой кельи, за ограду монастыря. Она должна терпеливо ждать суда. Вероятно, ему больше не удастся с ней встретиться и поговорить. За ним тоже следят, и в ближайшие дни его скорее всего будут держать в тайном месте.

— Но как же я смогу жить без тебя? — вопрошала Инес. Что я буду делать здесь одна?

Монах не знал, что ей ответить.

На следующий день после этой встречи, глубокой ночью, Лоренсо удалось бежать. Позже брат-эконом утверждал, что перед побегом тот украл несколько монет из ларца Бильбатуа, но это так и не было доказано. Касамарес бесшумно собрал дрова, лежавшие в монастырском дворе, тихо соорудил из них нечто вроде лесов, перелез через стену и спрыгнул вниз. В этом месте высота стены достигала более четырех метров. При приземлении Лоренсо ушиб левую лодыжку и убежал, прихрамывая.

Поэтому-то Касамареса и объявили «беглым», о чем сообщили Гойе монахи, явившиеся забрать его портрет. Из-за этого бегства, вопиющего акта неповиновения, было решено сжечь изображение преступника.

Это произошло в одном из уголков Плаца Майор, в самом Мадриде. Ничего особенного: несколько солдат, бивших в барабаны возле небольшого возвышения, тридцать-сорок зевак. Двое доминиканцев, тех же, которые приходили к Гойе, поднялись на помост с портретом беглеца, извлеченным из рамы. Один из двух монахов развернул пергаментный свиток и зачитал довольно высокопарный текст, написанный на старокастильском языке. «Подобно тому, как образ этого человека, жалкого грешника, отступника и безбожника, сгорит и развеется вместе с дымом, — приблизительно говорилось в этом тексте, — так и воспоминание о нем должно навеки улетучиться, изгладиться из людской памяти. Отныне тот, кто произнесет его имя или вспомнит о нем, будет проклят и обречен вечно гореть в адском огне. Пусть же всевидящий Бог, от которого ничего не скрыть, преследует нечестивца и покарает его, где бы тот ныне ни находился».

— In nomine patris, et filii et spiritus sancti.

— Amen, — произнесли зрители.

Младший из монахов поднес к портрету Лоренсо факел и поджег его. Через несколько минут пламя перекинулось на полотно.

Отец Григорио не явился на это мероприятие. Он не желал придавать ему слишком большое значение своим присутствием. В сущности, обычное дело. Ничтожное происшествие. Главное, не следовало распространяться о том, почему сожгли портрет.

Зато Гойя в темном плаще и широкополой шляпе был здесь, среди собравшихся по этому случаю ротозеев. Как всегда, когда художник бывал в городе, он взял с собой тетрадь для эскизов, куда заносил наброски, сделанные на скорую руку.

В тот день Гойя не стал доставать тетрадь. Он стоял среди толпы, глядя, как одно из его творений предают огню, и думал: «Хорошо, что я, по крайней мере, не написал рук, вот так всегда».

Внезапно резкая боль пронзила его правое ухо. Он поднес к уху руку и едва не закричал. Боль довольно быстро прошла.

Барабанный бой не прекращался. Картина горела у всех на глазах, в то время как оба доминиканца произносили что-то нараспев на латыни, вероятно, какое-то проклятие. Через несколько минут всё было кончено. Пламя добралось до лица Лоренсо в последнюю очередь. Гойя смотрел, как огонь уничтожает его: сперва подбородок, затем губы, щеки, основание носа. Он вспоминал, как работал над этим портретом, все сделанные мазки, свои колебания и переделки. Наконец, художник увидел, как пламя охватило мрачные и в то же время живые глаза монаха, стоившие ему стольких усилий и теперь исчезающие в огне.

Монахи закончили читать молитвы, после чего зеваки разошлись, говоря о чем-то постороннем. Гойя еще немного постоял, в то время как солдаты чистили помост, прежде чем убрать его. Затем он медленно побрел через площадь, приложив к уху руку.

В то же самое время, далеко от Мадрида, Лоренсо шагал по проселочной дороге, одетый как крестьянин. За спиной у него висела котомка, и он опирался на массивную палку, так как еще прихрамывал. Казалось, странник не ощущает холодного ветра. Он обвязал больную лодыжку какой-то тряпкой.

Беглый монах направлялся в сторону Пиренеев.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

10

1793 году, начавшемуся с казни в январе французского короля, суждено было стать решающим для судеб Европы. Революционная Франция, взятая в кольцо, одинокая, раздираемая внутренними противоречиями, казалась обреченной.